В октябре... Вокруг света. С луком за спиной, на велосипеде верхом!

[ГРИНГО]

"Уменье и труд всё перетрут"

В нашем - стрелковом деле этот принцип работает

[ГРИНГО]

и муза у него сбежала

Не сбежит

[ГРИНГО]

Вот тоже о встрече с индейцами, только боливийскими, с индейцами аймара.

                      Сначала я подумал, что пропустил указатель или нужный мне поворот. Долго стоял на обочине дороги – крутил в руках карту и ждал какую-нибудь машину, надеясь уточнить направление у водителя. Как назло не было ни машин, ни людей – как сквозь землю провалились. Я топтался на месте, с беспокойством смотрел на свою удлиняющуюся тень и не знал, на что решиться.

Вообще-то выбора у меня практически не было – или возвращаться назад в Потоси, или ехать вперёд.

Виной моему замешательству была дорога. Неожиданно закончился асфальт. С полкилометра я дрыгал по укатанной щебёнке, а потом пропал и щебень. Осталась  неширокая ребристая пыльная колея. Трудно было поверить, что это прямая трасса из столицы на Аргентину. В конце концов, я махнул рукой на свои сомнения и поехал дальше.

                  Глина вообще для дорожного покрытия мало годится, а когда в течение трёх сухих месяцев её бесконечно молотят колёса сотен машин, превращая в мельчайшую пыль, это просто беда. И дело не в грязной одежде – тут уж никуда не денешься. Пыль потихоньку забила нос и рот, добравшись до самого нёба, встала в горле липким комом, и я ничего не мог с ней поделать. Так и ехал, кашляя, чихая и отплёвываясь. Вдобавок пострадал от глиняной пудры и передаточный механизм велосипеда – теперь на свободном ходу цепь резко дёргало то и дело вперёд-назад.

                    Здесь, на четырёхкилометровой высоте, двигаться было трудно – и воздуху не хватало, и движения давались с таким трудом, словно я успел за эти полдня проехать не шестьдесят километров, а, по крайней мере, раза в два - три больше. Лишь когда дорога спускалась к реке и шла по пересохшему руслу, я почти забывал о высоте.

            К заходу солнца вымотался, что называется, до дна. Я уже не видел, ни огромной луны, выкатившей из-за гор, ни хижин, подступавших к самой дороге, не чувствовал запаха росших по берегам эвкалиптов – я просто тащился еле-еле, мечтая добраться до Витихи – ближайшего городка, в котором, судя по карте, находился отель. Так что когда спустя полтора часа после захода солнца я, наконец, увидел плакат о въезде в Витиху, я с облегчением вздохнул и по-настоящему обрадовался.

          Из открытых дверей продовольственной лавки на дорогу падал свет. Дальше, за углом горел фонарь, освещая уходившую куда-то вниз вымощенную камнем улицу. В свете этого фонаря Витиха казалась невзрачной деревенькой и музыка, гремевшая из стоящего прямо посреди улицы магнитофона, никак не вязалась с глухими стенами одноэтажных глинобитных домиков. Две пары танцевали здесь же, около магнитофона.
-  Извините, - подходя к ним вплотную, произнёс я по-английски, а затем добавил по-испански:
-  Добрый вечер.

За две недели пути я начал что-то понимать по-испански, но чётко сказать мог только эту фразу. Молодые люди перестали танцевать и, поздоровавшись в ответ, с интересом уставились на меня.
 
- Извините, мне нужна ваша помощь, - повторил я на своём скудном английском языке, воспринимая их молчание как знак того, что они не отказываются продолжить разговор.
- Мне нужен отель,- добавил я.
 Ребята переглянулись, одна из девушек недоумённо пожав плечами, переспросила что-то на языке индейцев аймара.
-  Отель, хостел, - повторил я, а потом по складам, чётко произнёс:
-  Хо-тель. – Они опять в недоумении замотали головами, а один из ребят, повернувшись в сторону улицы, громко крикнул, подзывая, видимо, кого-то из своих друзей. Через несколько секунд к нам подошли ещё несколько молодых ребят. Они остановились в двух шагах от меня, бесцеремонно разглядывая велосипед, одежду и показывали пальцами на мою широкополую шляпу и лицо. Парни что-то громко обсуждали и насмешливо улыбались.

-  Что тебе здесь надо? – по-английски спросил один из них. Было похоже, что он знает язык хорошо.
-  Мне нужен отель, - снова повторил я, сложил руки ладонь к ладони, положил их под голову, словно готовясь ко сну, и повторил:
 – Слип! Отель!
Парень перевел. Теперь-то они все меня поняли. К тому же ещё двое из тех, что подошли, понимали английский. Но если до сих пор они лишь едва заметно подсмеивались надо мной, то теперь начали открыто издеваться.
«Ах, вот оно что!»; «гринго хочет спать!»; «гринге» нужен отель!», – слышалось со всех сторон.
-  Да здравствует Боливия! - орал магнитофон, повторяя эту фразу раз за разом.
Мне стало смешно: весь последний час я мечтал о том, как рухну на постель, едва лишь смою с себя дорожную пыль, а тут на тебе, «viva Bolivia»!
-  Вот твой отель, гринго, - со смехом один из ребят указал на придорожную канаву.
- Ещё можно под кактусом, или на остановке, - добавил другой и указал рукой в сторону дороги. Остальные весело и с явным удовольствием смеялись над шутками товарищей.

-  Да не гринго я. Русский, русо, - устало огрызнулся я. – Вот привязались! Русский! Москва, Волга, Россия.
         
                Смех прекратился сразу:
-  А, русский, всё понятно. Ленин, Че Гевара – знаем. Русский, это не американец, не гринго. Отель? Пожалуйста! Мы проводим. Давай за нами.

               Ребята подхватили магнитофон, взяли из моих рук велосипед, рюкзак и повели меня вниз по улице. По пути к нам присоединялись всё новые парни и девушки, а мои провожатые показывали на меня, хлопали по плечу и кричали громко и радостно:
-  Русский с нами! Русского ведем! Этот парень не гринго!

Отель в Витихе действительно был – уютный крытый двор и несколько простых комнат. Ребята, которые привели меня сюда, долго и эмоционально говорили что-то хозяйке отеля – пожилой угрюмой индеанке, пытаясь, наверное, выторговать самую лучшую комнату для свалившегося с неба русского. Они ещё какое-то время стояли в дверях, наблюдая за мной, улыбаясь и показывая большой палец, затем пожелали спокойной ночи и ушли.

Я умылся, переоделся, вскипятил себе на походной горелке чаю и с полчаса сидел, рассматривая карту и вычисляя расстояния. Потом растянулся на кровати, закрыл глаза и расслабился, радуясь тому, что мне всё-таки удалось забраться так далеко в самый центр Больших Анд.

[шмель009]

 Автору респект, прочитал как книжку, обнаружил поздно!
 

В твоем случае наверное будет лучше и удобнее закидывать фоты на любой из внешних фотохостингов типа дропбокс или гугл/яндекс диск, а сюда просто забрасывать ссылки под нужными главами.

Просьба модераторов, помочь с картинками. Книжка, без картинок... ну, сами помните.  А эта, книжка, как раз из того приключенческого жанра! Хостинги и ссылки в книжке, смотрятся не совсем к месту, предпочёл бы как в соседних репортажах Соловьёва, без тыкалок и увеличений, которые разные картинки по размерам выдают.

[ГРИНГО]

Автору респект, прочитал как книжку, обнаружил поздно!

Книжка, без картинок... ну, сами помните.  А эта, книжка, как раз из того приключенческого жанра!

Сам никак не могу нормальные фотографии сбрасывать. Ну, попробую ещё, может получится

[ГРИНГО]

Стрельбу из лука любил с детства. В нашей области тогда о стрельбе из лука и не слышали, поэтому главным тренером был С.Б. Кольби со своей книжкой "Первая стрела" (кстати, ошибки, полученные тогда, приходится ликвидировать до сих пор). Потом, после окончания школы учился в Оренбургской области и ездил на тренировки в Оренбург. После службы в армии бросил спортфак и уехал на Байкал в поисках тренера и секции по стрельбе из лука - немного занимался у Эрдынеевой, в Баргузине, в Улан-Удэ. А ещё чуть позже с армейским другом уехал в Хабаровский край - он, в поисках тренера по карате, а я ...

Ещё мы искали возможность поработать в каких-нибудь далеких и диких местах. Ну, была такая мечта! Хотелось во что бы то ни стало увидеть нетронутые человеком края, хотелось в полной мере насладиться свободой и красотой, ну и еще раз проверить себя: юность очень требовательна к подобного рода запросам. Вот там я впервые попал в историю. благодаря которой последующие лет двадцать провёл в путешествиях. Вот только фотографий почти не осталось - не до фотоаппарата было...
 
Случайно попалось на глаза объявление в газете о наборе рабочих в лесоустроительную партию, и мы, недолго думая, собрали рюкзаки, взяли билеты до Хабаровска и рванули на восток.
Хабаровск помню плохо – так, словно во сне - трамваи на склонах, продуваемая насквозь ветром набережная Амура, галдящий на разные лады продуктовый рынок. И беспорядочные улицы, дома в Хабаровске, то громоздились друг на друга, по склонам сопок, то, проваливаясь в какие-то низины, расползались по пустырям.
Устроились быстро — в таких партиях всегда не хватает рабочих. Сразу после майских праздников загрузили в вагон местного почтово-багажного поезда снаряжение экспедиции и по железной дороге добрались до какой-то маленькой станции в Амурской области. Оттуда экспедицию забросили вертолетом километров за сто пятьдесят вглубь тайги, на самую границу с Китаем в отроги Буреинского хребта.

Было очень трудно, но интересно. Мы рубили топорами узкие (в полметра шириной) просеки, помечая углы квартальными столбами, и наносили всё это на карту. Уходили далеко от базового лагеря, иногда километров за пятьдесят, недели на две.
Ходьба по бездорожью, по горам и густым зарослям требует отменной физической подготовки. Подлесок местами был такой густой, что топор едва помогал: приходилось в прямом смысле прорубать себе тропу. Влажность такая, что воздуха на вдохе не хватает — вдыхаешь, вдыхаешь, а он словно комом встает у входа в легкие и ни туда ни сюда. Жара, рой комаров и слепней над головой: у лица рукой взмахнешь — пара слепней в кулаке. Карабкаешься на вершину хребта — нагрузка пот до последней капли выжимает, не оставляя на куртке-«хэбэшке» сухого места. Тяжело. Но наверху вздохнешь поглубже, по сторонам осмотришься — дух захватывает: горы волнами на запад, лес необозримый, река порогами сверкает. А иногда ветерок комаров отгонит — и совсем хорошо.

Мы ставили палатку у лесного ручья, разводили костер, готовили ужин, а чтобы нас не беспокоили медведи, развешивали вокруг палатки портянки. Вечер любили больше всего — отдыхали, обсуждали всё, что видели, мечтали. Вставали рано утром, с восходом, пока спали комары, из ручья водой ополоснешься — можно жить!

В общем, утолили мы голод мечты, хорошо утолили. Но сезон до конца недотянули — выдохлись (но так и бывает в жизни — о подвигах легко рассуждать, нелегко быть героем). Взяли расчет после очередного таежного захода и следующим же утром, с восходом солнца, собрались на станцию. Как добираться, не представляли себе. Но страха не было, как-никак несколько месяцев таежной практики роль сыграли.

Помощник инженера нас пожалел, рассказал подробно о предстоящей дороге, даже схему начертил, а заодно предупредил о приближающемся муссоне. Так и сказал: не вовремя, мол, собрались, под такой дождь в горах попасть — сгинуть можно. Но нам так хотелось как можно скорее уйти, да и разве может смутить человека в юности сообщение о каком-то дожде…

По словам помощника, выходило, что особо трудными были тридцать с небольшим километров до лесовозной дороги: таежная тропа, горные кряжи. Дорога — дрянь, но оттуда можно доехать до станции на лесовозах.
— Одна беда, — непрестанно качая головой, твердил он нам, — день неудачный выбрали. Суббота, всего два лесовоза на станцию пойдут. Не успеете — пешком топать сотню километров. И муссон…
Едва лагерь остался за поворотом, азарт пересилил — почти полторы сотни километров впереди, тайга, муссон, лесовозы... Скоро разогрелись движением и уже веселее смотрели по сторонам на глухие заросли, на обходящую осколки скал тропу. Часа через два инженер и оставленная работа были позабыты и новые заботы захватили сознание.

[ГРИНГО]

                   Тропа терпеливо вела всё дальше и дальше. Мы не разговаривали, стараясь беречь силы. Вначале было тихо, я слышал лишь шелест травы под кроссовками, легкое дыхание моего друга и шепот уходящего ввысь тумана. Солнце поднялось над верхушками елей и лиственниц, растворилось на белом небе и вскоре уже пылало огнем. Жаркий влажный воздух наваливался, сбивал дыхание, расслаблял мышцы. Пот стекал со лба на лицо и шею. Слепни и комары не отставали, рюкзак всё больше тяжелел, хотелось остановиться, но, помня о предостережении помощника инженера, мы не сбавляли темп, надеясь перехватить машины.

                       Через несколько часов тропа вывела нас к лесовозному тракту. Местами дорога, изрытая на поворотах огромными колеями, была похожа на неряшливую просеку с безжалостно поломанными и в беспорядке наваленными стволами кедров и берез, но в основном поверхность ее казалась довольно накатанной. Смущало лишь то, что и вся эта поверхность, и обочина состояли из обычной глины — во время дождя вряд ли эта дорога могла быть проходима. Еще небо затянуло мутной пеленой, эта пелена спрятала солнце, заложила уши и разбудила дремавшее беспокойство.

                      Поесть мы не успели. Едва устроились на обочине, едва развязали тесемки рюкзаков, как из-за поворота выскочил лесовоз. В крохотной кабине было место только для одного, и то едва-едва. Мы укрепили рюкзаки на бревнах, Володя забрался в кабину. Он не хотел оставлять меня одного, но мы никак не думали, что вторая машина может проехать мимо. А она проехала мимо – водитель не захотел взять меня с собой – может, тому виной была близость границы, может быть, какая-то другая причина, только я остался на дороге один.

                        Я ругался, кричал от бессилия, плевал ему вслед, не осознавая до конца всю сложность ситуации, в которую попал. «Что ж, — решил я, едва ко мне вернулось спокойствие, — вот он, марш-бросок по-таежному. Пожалуй, никакой спецназ не сравнится. Будет настоящая проверка моим тренировкам».
Внезапно, словно желая посеять сомнение, налетел ветер — он метался в вышине, раскачивая кроны деревьев. Небо опустилось и накрыло горные хребты. Теперь казалось, что их вершины упираются в сплошную пелену какой-то густой плотной серой дымки. Комары исчезли, мои крики тонули, словно их сжимало со всех сторон глухими, невидимыми стенами. Я понял, что приближается муссон, о котором нас предупреждали на базе.

                               Стараясь оставить тревожные мысли позади, побежал. Это выглядело как-то наивно, по-детски, но мне казалось, что если я буду бежать, то и страх, и опасность не догонят меня. Я бежал в очень легком темпе, считая про себя шаги, и скоро немного успокоился. «Чему быть, — думал я, — того не миновать. Выпутаюсь». Время от времени само собой оборачивался и смотрел туда — на заросшие пихтами и лиственницами склоны. Иногда переходил на шаг, вспоминая службу в армии, вспоминая всё, что приходилось до этого читать о приключениях.

                            Часа через два почувствовал, что сил остается совсем немного — сказывался более чем 30-километровый утренний переход, этот двухчасовой полубег и то, что вся еда уехала вместе с Владимиром на лесовозе. Пожалуй, на ногах держался я лишь на каком-то невероятном нервном возбуждении, которое могло в любую минуту лопнуть и лишить меня остатка сил.

                                 

[ГРИНГО]

                   Я уже был готов вновь кричать от отчаяния, когда увидел рыбаков. Сейчас я понимаю, что мне просто повезло. Их было трое. Они поднимались от реки на мотоциклах. Взяли меня не сразу — долго спорили друг с другом, долго я пытался их уговорить. И они было всё же уехали, оставив мне пакет с хлебом и колбасой и предложение выпутываться самому, но через десять минут один из ребят вернулся. У них была рация, и он знал о муссоне, знал, что это такое, понимал, что 90 километров — это расстояние:

— Если тебя оставлю, не прощу себе. Муссон — страшное дело. С горы будем ехать, в гору будешь спрыгивать с мотоцикла и бежать, за багажник держаться. Как-нибудь доберемся.

                         Его люлька была доверху забита рыбой, мотоцикл еле ехал, и то, что этот парень взял меня, было с его стороны почти подвигом.

                          Началась вторая, и не менее тяжелая, часть пути. В гору, стараясь не отстать и сэкономить силы, я бежал, держась за багажник. Считал шаги, стараясь четко менять ноги с левой на правую в такт счету. «Сейчас споткнусь, упаду, он не заметит моего падения и уедет», — заразная мысль постоянно сверлила мозг, ноги деревенели, но автоматически продолжали бежать и бежать. На вершине очередного подъема, выдавливая из себя предельное усилие, впрыгивал в седло. «Как ковбой», — тупо повторял я при этом каждый раз. Сердце шумно и быстро отсчитывало удары — оно продолжало бежать. Я же старался в этот миг удержаться и не свалиться с мотоцикла.

                      Иногда мне казалось, что мотоцикл вот-вот развалится от натуги на части от этих бесконечных подъемов и непривычного груза. Даже воздух шипел, соприкасаясь с раскаленным двигателем. Лишь на длинных спусках он раскручивался словно маховик. Я потерял счет времени, сосредоточившись лишь на выполнении команд самому себе — спрыгивал, бежал, запрыгивал, толкал. Но меня всё больше и больше охватывало тягостное беспокойство — я видел страх в глазах парня, когда он оглядывался назад.

                      Муссон настигал. Внезапно потемнело вокруг, словно наступили сумерки. Воздух стал плотным, тягучим на ощупь. Птицы умолкли. Даже ветра не было слышно. Но где-то за горами стоял гул. Едва различимый сначала, он с каждой минутой приближался всё ближе.

                            Дорога, то почти срываясь со склона вниз, то ныряя в проломы между отвесными скалами, была нашим единственным спасением. Мы каждую секунду могли ухнуть вниз, за камнями и кусками щебня, скатывающимися из-под колес, но нам везло — крутые подъемы остались позади, а сидящий за рулем парень, видимо, хорошо знал и свой мотоцикл, и эту дорогу.

                           Последний раз я оглянулся, когда станция уже была видна. Густая чернота медленно выползла из-за гор, заполнила распадки, заскользила по склонам. Это были не облака, казалось, воздух обуглился, потяжелел и, опускаясь всё ниже и ниже, проглатывал деревья, скалы и дорогу, подкрадываясь к нам в злорадном грохоте. Стена воды готова была смыть нас со своего пути. Теперь я понял причину страха рыбаков и предупреждение помощника инженера.

                             Мы успели. Река на въезде на станцию разлилась — перехлестывала через мост. Мы пролетели через речку прямо по доскам затопленного моста. На повороте я спрыгнул, рискуя упасть, побежал прямо через склад рельсов и шпал и с первыми каплями дождя нырнул под козырек здания местного вокзала прямо к Володе, который схватив меня за плечи глубоко вздохнул, крепко встряхнул  и потащил внутрь. Редкие ожидающие своих рейсов пассажиры сидели в центре зала, боясь подходить к окнам. Здание гудело и тряслось, казалось, оно вот-вот развалится на части. Мне стало не по себе от мысли, что я мог остаться где-то там, в горах на дороге....

[Yustas]

Спасибо,здорово.Читается на одном дыхании.Ждём продолжения и новых историй.

[ГРИНГО]

Спасибо,здорово.Читается на одном дыхании.Ждём продолжения и новых историй.

Спасибо. Постараюсь .

[ГРИНГО]

Также как и в регионах России ценю людей которые смутно, сквозь влияние столичных трендов и лоска, взращивают корни предков Орды, Северных скандинавов, Чуди и Мери, Предков Закамья и Славян.

Есть у меня рассказ "Пересвет". История его создания не совсем обычна. Дело в том, что написал я его в одном из походов, у ночного костра. Я не буду его воспроизводить полностью, дам лишь концовку.
 
        Несколько лет назад я осуществил давнишнюю мечту – проехал на велосипеде из Карелии в Крым, от города Беломорска до Севастополя. То было одно из самых замечательных моих путешествий.
Я видел Новгород и Старую Руссу, Санкт-Петербург и Волговерховье. Мне довелось побывать в гостях у украинских нефтяников и фермеров, купаться в Чёрном и Белом морях, бродить среди развалин древнего Херсонеса, видеть соломенные крыши украинских хат и выбивать из куртки пыль Чумацкого Шляха. Вместе с усатым, похожим на Тараса Бульбу украинцем я запивал молоком кусок сала, и вдыхал запах Гнилого моря.
     
 Но была и ещё одна встреча. Слегка уклонившись от маршрута, я проехал через устье реки Непрядвы. Остановился на ночлег на её берегу. Велосипед поставил, к воде спустился. Река мелкая, по колено. Неширокая, метров тридцать. Трава густая, сочная, рогоз, лягушки. Ничего особенного. Может, только закат был слишком уж тихим, да облака в тот вечер туманом вдоль горизонта растянулись, и поле за рекой не просто поле – Куликово. Я стоял на берегу, смотрел, как гаснет закат. Тишина опустилась плотно, как покрывало – ни птиц, ни машин, ни цикад. Я поставил палатку, развёл костёр, и, повесив над костром котелок с водой, долго сидел, глядя на огонь. Дрова потрескивали, и пламя подрагивало – то ли от моего дыхания, то ли это был трепет перед той далёкой, затерянной во времени битвой. Внезапно я понял, что всё было именно так, а не иначе в то утро полтысячи лет назад. И зловещая тишина рассвета, и бой, и разорванный Пересветом страх. Это, было так ясно, так понятно, что я даже не удивился этому своему открытию.

Долго я сидел перед своим костерком. Давно уже выкипела вода, давно угольки превратились в золу, а рука всё бежала по листу и писала.....
                                 

[ГРИНГО]

.........Весь следующий день и значительную часть следующей ночи пешие ратники переправлялись через реку по мостам из наскоро сколоченных брёвен. Конные нашли брод двумя верстами ниже по течению. Будто отсекли себе путь назад люди, оставив на своей стороне разговоры и сомнения. Построились боевым порядком и молча двинулись за князьями, разгребая руками седые клочья тумана, смахивая рукавами рубах капли пота с вспотевших от волнения лбов.

                   Пересвет вёл чалого в поводу, давая ему отдых перед боем. Могучий воин шёл, осторожно ступая, опустив взгляд вниз, высматривая на пути поздние осыпающиеся цветы, стараясь не задеть их случайно, стараясь обойти сторонкой. Взмыл жаворонок вверх, крича жалобно, словно захлёбываясь плачем: «Где моя подруга? Где она? Куда пропала? Кто поможет?» Увела птица взор Пересвета в бесконечную высь: «Эх, небо-то какое бездонное, словно душа младенца беспомощного, а тишина-то…!»
                   
              Он перевёл взгляд на вышагивающее воинство. Звона кольчуг слышно не было: шли пахари, ремесленники, кожемяки… - не воины. Хлопали от ветерка подолы рубах, хрустели лыком лапти, торчали нестройными рядами рогатины. Кто-то шёл и крестился на ходу, не глядя по сторонам, кто-то шептал неслышно, одними губами, только одному ему ведомую молитву, кто-то ступал твёрдо, глядя поверх голов, поверх торчащих копий. Но все шли, не отступая и не останавливаясь, за воеводами, за надетыми на древки стягами и хоругвями, не желая отступать, не желая давать волю страху.

                    Туман поднялся, рассеиваясь в вышине, уходя белыми прозрачными облаками за Дон, открывая широкое, заросшее переспелой травой поле. С одной до другой стороны его, словно перекрывая путь, огромным роем шевелилось скопище врагов, безжалостных, диких, готовых махом сорваться с места и рвать, рубить, топтать. Топтать яростно, до самой смерти.

                     Хан тянул, сидя на подушках у своего шатра – ждал повинную – никак не верил он, что русские посмеют стать напротив не на колени - в рост, с оружием в руках, пересилив извечный страх перед татарской силой. А они выходили и становились, ряд за рядом, молчаливые и угрюмые, упрямо опустив головы и не сводя глаз с ненавистного белого шатра. И когда встал в строй последний человек, последний ратник, шум покатился над полем: заржали кони, завыли трубы, в страшных нечеловеческих оскалах закричали сотни глоток.
Вдруг забурлили, расступились татарские ряды, пропуская одинокого всадника. В три прыжка выскочил он на середину один, без страха, жёстко осаживая коня, заставляя того хрипеть и злиться. Конь его, вороной, могучий и холёный, часто и высоко переступая ногами, закружился перед русским строем. Трепалась во все стороны длинная грива, а огромная металлическая бляха сверкнула на груди в свете встающего солнца раз и другой. Но кривые, словно вырезанные из дубовых корней ноги тисками сжали бока жеребца, рука без жалости притянула морду к груди, согнула в покорности шею, заставила замереть. Взгляд горящих, словно чёрно-красные угли, глаз всадника побежал по рядам русских воинов.

            -  Эй, урус! – тщательно проговаривая слова и не скрывая презрительной усмешки, закричал он в ряды русских ратников, и шишак с укреплённым сверху конским хвостом задрожал от ярости и злости. - Я – монгольский хан Темир-Мурза – Челубей, – он ударил себя древком копья, по стальному нагруднику плотно сидящей на могучих плечах кольчуги. - Кто выйдет сюда, биться со мной один на один!?
 
                «Вот она, пора!» - Пересвет одним взглядом оценив невероятную мощь бойца, понял, что всё своё полузабытое воинское умение он может выплеснуть сейчас, в бою с вражеским поединщиком: «Шлем у него хороший и кольчуга добрая, бить между пластин надо, тогда её возьмёшь. Копьё у него короче на четверть – в том моё преимущество. С Богом!» - и, раздвинув напряжённый ожиданием строй, медленно выехал навстречу хану. Вздох облегчения пронёсся над русским войском, перешедший затем в рёв, вдруг смолкший до отчаянной, застывшей от надежды и отчаяния тишины.

                  - Я вырву твоё сердце, урус! - Темир-Мурза, вывернув кусок жирного дёрна из земли, одним рывком развернул коня. Всадники разъехались по сторонам и неожиданно вместе ринулись навстречу друг другу.
   
                       «Вот сюда, меж пластин попасть!» - Пересвет увидел, как остро отточенное жало наконечника копья прошло точно туда, куда он направил удар, увидел, как края лезвия вспороли разлетающиеся металлическими осколками кольца кольчуги. Увидел удивлённый взгляд Темир-Мурзы и стальной булат его копья, от которого увернуться было уже невозможно. Он сумел лишь подставить  правую сторону груди, развернувшись за своим копьём и стараясь изо всех сил удержать древко в руках.

                       Пересвет успел выхватить тускнеющим взглядом искажённое ужасом недоумения лицо падающего с лошади Темир-Мурзы, понял, что в руках уже нет копья, но можно ещё успеть повернуть остановившегося коня назад, к русским рядам. Он уже не слышал неистового многоголосого крика радости, прокатившегося над полем, а видел только ликующие лица людей, будто битва была уже выиграна, будто сброшено, наконец, ненавистное ярмо, десятками лет висящее на плечах каждого русского человека. Он попытался обнять ставшую красной шею коня, но смог только положить голову на гриву, а затем, когда ряды сомкнулись за спиной, близко-близко увидел разлетающиеся  в разные стороны лепестки осыпающихся осенних цветов Куликова поля.

[ГРИНГО]

Постарайся не перескакивать, а подробно описывать обстановку, чувства и ощущения.

История с "Пересветом" тоже относится к чувствам и ощущениям

[Makskuk]

Вас очень интересно и легко читать! С нетерпением жду продолжения, спасибо! 

[ГРИНГО]

Попробую.

Вообще, я не охотник, хотя к настоящим охотникам отношусь очень даже с уважением. В детстве, ещё в школе, пытался выходить на охоту с луком. Один раз выбирался на тетеревиный ток (прежде чем выбраться - прочитал пару книг типа "Охота на боровую дичь").
Родители как-то отпускали, хотя я то рано утром в лес уходил, то до ночи не приходил. Правда все эти попытки так попытками и остались - за всю историю лишь с коршуна перо сшиб.

                           Есть у меня друг-пчеловод. Дружим с детских лет. В юности на его мотоцикле все окрестные леса объездили. На протяжении уже многих лет помогаю ему с ульями возиться – выставлять весной, убирать в омшаник осенью. Его пасека находится в лесу – в известном месте – в сосновом бору на берегу реки. Берег высокий, метров двадцать, песчаный. Недалеко – пойменное озеро – огромный двухкилометровый полукруг. Я иногда либо с учениками в те края выбираюсь, либо в одиночку – есть там, где побродить.
                        Однажды Юра-пчеловод, собрался к себе на пасеку и, по моей же просьбе прихватил меня. Дело было осенью, в сентябре. Я взял с собой лук и заготовки для стрел.
                 Юра – человек ранний, поэтому выехали мы задолго до рассвета. По асфальту пролетели быстро, а вот до пасеки лесом (а это километров двадцать) долго пилили. Лес в тех местах интересный – на песчаных гривах – сосняк. Сосны крепкие, с ровными стволами и смолистым запахом. По склонам к сосняку примешиваются липы и дубы, а в низинах – верховые болотца и березняк. Все склоны мхом поросли – белым и зелёным. Густым и мягким. Этот мох и на дорогу выходит – жмётся по краям. Дорога – песчаная, а потому грязи нет, и кажется она какой-то картинной. В общем, нравится мне там бывать.
Не доезжая километра два до пасеки, я вышел. Выбрал себе небольшой бугорок, и примостился там, около сосны – думаю, подожду восхода, пока стрелы налажу. Думаю – стрелы сделаю – прогуляюсь, постреляю. Натянул тетиву на лук, рядом положил, сижу – оперение на стрелы клею. (У меня не было тогда даже тех мизерных знаний о стрельбе, которые накопились сейчас. Я продолжал стрелять по советам Кольби – ходил по лесу выпуская стрелы по старым пням, моховым кочкам, другим подобным «мишеням»).
                 
                Пока клеил перья – рассвело. На востоке появились первые лучи – робкие ещё и не яркие. Они осветили и сосняк и поросшие мхом склоны. Подняли туман, и он повис над низинкой – лёгкий и нежный. Вместе с восходом появился низовой ветерок. Едва заметный. Он словно говорил – ну всё, мол, утро пришло, пошли, хватит сидеть.
 
               Мне оставалось сделать последнюю из четырёх захваченных из дому стрел. Только я взял её в руки, как явно услышал треск. Я напрягся, но постарался не двигаться. Было похоже, что какой-то крупный зверь без опаски пробирается в мою сторону. За моей спиной, в сотне метрах было озеро, и зверь тот шёл, видимо на водопой.

                         Шаги были всё ближе. Вот показались огромные рога, голова с горбатым носом, могучая, но поджарая грудь. Ветерок был в мою сторону и лось не почуял меня. Я сидел не двигаясь. Думаю, мой чёрный свитер не смутил сохатого – он продолжал двигаться прямо на меня. Наконец, когда между нами расстояние сократилось шагов до двадцати, он остановился. Повёл носом, покрутил ушами, затем долго смотрел на меня. Я прикрыл веки, стараясь унять блеск глаз. Наконец лось мотнул головой и шагнул в ст орону, решив, видимо, обойти непонятное место. На всякий случай. Метрах в тридцати он остановился и начал обдирать листья с кустов то ли орешника, то ли осины.
Во мне вспыхнул охотничий азарт. Я медленно взял лук, вложил стрелу и начал обходить лося сбоку. Стрела у меня была тупая и в случае попадания я мог только напугать его. Мне просто хотелось подкрасться к нему поближе, хотелось перехитрить его. Я делал несколько шагов именно в тот момент, когда лось срывал листья с ветки. А он срывал их и, прежде чем прожевать, замирал, прислушиваясь. Замирал и я.

                      Так продолжалось какое-то время, я уже выходил на линию стрельбы, когда под моей ногой громко хрястнул сучок. Лось рванул, и я успел только выстрелить ему вдогон. Моя стрела попала ему точно в зад (по сегодняшним меркам я «заработал» законные пять очков), но в целом он вышел победителем во всей этой истории.
                   Я потом учился ходить по лесу, но больше никаких «глупых» лосей не встречал. 
П.С. Попробую найти хорошие фотографии наших краёв и как -то их "воткнуть".

[Соловьёв]

А какой это район Ульяновской области?

[ГРИНГО]

Сурский. Граница Чувашии, Мордовии и Татарстана

[Соловьёв]

Ага, знаю. У меня родственники живут в Вешкаймском и Майнском районах. 

[ГРИНГО]

Мир тесен.... Значит, приходилось бывать?

[Соловьёв]

Да, я часто в этих краях бываю.