В октябре... Вокруг света. С луком за спиной, на велосипеде верхом!

[Старый Лось]

Не только от учителя зависит: лично мне никто не мешал читать книжки на уроке географии во время учёбы в школе.

Не соглашусь. У школьника должен откуда-то появиться первоначальный интерес к предмеру. Причём такой, чтобы его не смогли выбить "опытные педагоги". А откуда ему взяться?
А вот когда  такой интерес может вызвать и поддерживать сам преподаватель, несмотря на загуженность детей школьной программой, это, я считаю, хоть раньше, хоть теперь очень большое везение для учащихся.
Это уже в более сознательном возрасте появляется целеустремленность и умение себя заставить работать.

[ГРИНГО]

Как я не стал охотником.
                 После службы в армии занесло меня на Дальний Восток. Произошло это как-то случайно – попалось на глаза объявление в газете о наборе рабочих в лесоустроительную партию, я взял билеты до Хабаровска и собрал рюкзак. Меня неожиданно поддержал армейский друг – москвич Володя Долинский, у которого я остановился перед поездкой. Так и поехали  вдвоём, в надежде тайгу посмотреть. 

                           В середине мая мы загрузили в вагон местного почтово-багажного поезда снаряжение экспедиции и до какой-то маленькой станции в Амурской области добрались на этом поезде. Оттуда нас забросили вертолётом километров за сто пятьдесят вглубь тайги, на самую границу с Китаем в отроги Буреинского хребта.

                  Лет за десять до нас в тех местах работали геологи, на берегу ручья гнили полуразрушенные бревенчатые домики и сараи их бывшего базового лагеря. Мы починили полуразрушенные строения, а затем началась наша основная работа.
 
               Сезон до конца не дотянули – выдохлись, сбежали, об этом я уже рассказывал. А вот о попытке стать охотником как-то умолчал.
Там же в лагере я сделал себе  лук. Почти сразу, как только мы туда приехали. Лук сделал из кедра. Недалеко от нашего лагеря стоял кедрач. Спиливать его по тем временам было незаконно, хотя геологи нашли другой способ для сбора шишек. Они попросту подъезжали к дереву на тракторе и били в ствол лопатой или буфером трактора. Шишки падали на землю, что и было нужно людям. То, что на дереве оставалась глубокая, незаживающая рана их, видимо, нисколько не волновало. Кедровые шишки очень ценились японцами – они готовы были платить доллар за штуку, это и обрекало весь кедрач, практически на неминуемую гибель.

                                 Именно там, в этом кедраче я нашёл рухнувшее от удара дерево. Дерево сломалось в месте удара трактором, ствол лежал рядом, а из высокого пня торчала длинная и довольно толстая щепка. Я её срубил и из неё выточил лук, как сейчас понимаю – обычный  лонгбоу, благо на базе были инструменты кроме ножей и топоров. Почему именно длинный лук? Другого, изготовленного самостоятельно, практически, я не знал. Почему выбрал именно кедр? Тут своё веское слово сказал Сетон-Томпсон, американский писатель, некогда известный довольно широко, особенно в мальчишеских кругах. В своей книге «Рольф в лесах» он рассказывал о том, как индеец, главный герой книги, делал лук, упоминая при этом разные породы деревьев. При этом особо автор говорил именно о кедре, как о самой пригодной для этого породе дерева.
                        Кедровая щепка, из которой я делал лук, была прямослойной, без единого сучка (видимо сказалась комлевая часть ствола), и длина лука была приличная – чуть выше моего роста, так что я не очень боялся, что лук не выдержит во время растягивания тетивы. Понятно, что кожи на рукоятку не было, вместо этого я обмотал рукоятку толстым шнурком. Шнурок накручивал очень плотно виток за витком. Стрелять из спортивного лука мне приходилось, и я имел понятие о полочке, но здесь  обошёлся краем обмотки: шнур, как я сказал, был довольно толстым, и стрела не падала.  Особого понятия о жёсткости стрел не было (да и сейчас я в этом вопросе недалеко продвинулся вперёд), я подбирал стрелы опытным путём – пробовал их жёсткость руками и затем во время стрельбы.

                                           Буквально за год до той поездки дома мы пробовали сделать лук, используя спортивные плечи. Рукоятка была рассчитана неправильно, и лук сломался, прослужив лишь пару месяцев. Стрелы тогда я делал так же самостоятельно, вытачивая древки из сосновых реек, а наконечники – из металлического прута.

                Уезжая на восток, прихватил с собой эти наконечники «на всякий случай»: всё же лес я себе раньше никак не представлял без лука и стрел. То есть, наконечники для стрел (по крайней мере, для нескольких стрел) у меня были в наличии. Перья можно было отыскать в лесу (под стропилами полуразрушенных сооружений лагеря оказалось несколько птичьих гнёзд). Перья с детства я не клеил, а только привязывал к стрелам ниткой, так что и здесь для меня трудностей не было. Годных стрел, после отстрела, оказалось семь штук. Ещё три штуки я снабдил наконечниками из гвоздя – расплющил противоположный острию конец, расщепил древко стрелы, вставил наконечник и обмотал суровой ниткой. Крагу и защиту для пальцев вырезал из старого кирзового сапога, найденного в одном из сохранившихся сараев.

[ГРИНГО]

                               Лагерь наш располагался у самой реки. На берегу я опробовал лук – стрелял в верхнюю кромку берега, оттаявшего от мерзлоты. Старался стрелять, когда никто меня видеть не мог. Один раз не заметил инженера. Тот был заядлым рыбаком, всё свободное время проводил на реке и видел меня однажды. Расспрашивал потом о луке, интересовался, но о том, что видел меня стреляющим из лука, больше никому не сказал. Более того, именно он предупреждал о надвигающемся муссоне, когда мы с Володей решили драпануть домой. Он предлагал переждать, но мы не послушались.

                      Итак,как я уже говорил, лук я делал не просто так. Мы с Володей надеялись по-настоящему поохотиться. Не помню, сколько времени ушло у нашей экспедиции на восстановление лагеря - кажется, две недели. Восстановили всё – даже баню. За это время выходили в тайгу на «обучалку» - наш техник, довольно взрослый дядька, терпеливо объяснял как нужно рубить просеки, как ставить столбы, как ориентироваться по выкопировкам из карт и буссоли. За время этих коротких выходов мы успели увидеть и лося, и косулю. Во мне горел охотничий азарт.

                          В первый «заход» ушли далеко, километров за сорок. В лагере не были две недели. Техник выдал нам паёк – крупу, сахар, сухари и две банки тушёнки «Великая стена». Работать приходилось много и этого пайка явно не хватало – мы были всё время голодные. В одном месте, в распадке, где брал своё начало ручей, увидели многочисленные следы косули. В этом месте было что-то похожее на поляну, вытянувшуюся овалом, метров в тридцать диаметром в самом широком месте. Поляну окружали по самым краям заросшие елями и лиственницами груды скальных обломков.

                        Как нам показалось, более идеального места для охоты было не найти. Недалеко разбили лагерь, а под утро поползли к ручью. Всё что я знал об охоте, это то, что нужно ползти против ветра, не разговаривать, стараться не шуметь, а в месте засады притаиться и не шевелиться. Одежда у нас была подходящая – энцефалитки зелёного цвета, так что за маскировку мы особо не беспокоились. Комаров под утро так же было меньше, чем в разгар дня. Мы подползли к самому краю полянки и здесь замерли. Долго лежали без движения прямо на камнях. Лук у меня был наготове, стрелу я так же приготовил – одну из тех, что была снабжена наконечником из гвоздя.

                             Сколько пролежали – не помню, я заснул. Проснулся от толчка: Володя глазами мне показывал в сторону ручья. Действительно, там, как мне показалось, у самой струйки ручья стояла косуля. Лёгкий туман поднимался от воды. Солнце только всходило, оно не успело ещё окрасить туман в белый свет, поэтому вся крошечная полянка казалась таинственной тёмной заколдованной комнатой. Косуля время от времени перескакивала с камня на камень. Перескакивала настолько легко и бесшумно, что казалась тенью. До неё было метров двадцать пять, не больше. Володя сжал в руке нож. Я же стал приподниматься, стараясь всё делать медленно и как можно более бесшумно. Вот приподнялся, встал не одно колено, начал растягивать тетиву. Стрела скользила почти без единого звука по телу лука. Мне пришлось наклонить его так, чтобы он не задел камни во время выстрела. Прицелился. Косуля выпрямилась, повернула голову в мою сторону. В какую-то долю секунды мне показалось, что я увидел её глаза, блеснула мысль о жалости, но азарт пересилил и я выстрелил. Почти в тот миг, когда хлопнула тетива, косуля легко прыгнула. Прыгнула как то боком, и, как мне показалось, очень далеко. Моя стрела прошла, как мне показалась ровно в том месте, где только что стояла косуля. Я, естественно, стрелял без всякого упреждения, просто как по мишени.

                   Мы с Володей посмотрели друг на друга.  Глаза моего друга сияли то ли от радости, то ли от азарта. Вообще, он был гораздо меньше озабочен недостатком еды, чем я и ему просто было интересно наблюдать по сторонам. Он гораздо лучше меня мог наслаждаться текущим моментом. Пока я, сожалея о промахе, шёл за своей стрелой, он пытался понять – как это косуля смогла так лихо сигануть в сторону, удивлялся её великолепной реакции и диким способностям. Володя к тому времени имел чёрный пояс по карате, был гораздо внимательнее меня и вообще всё увиденное мог каким-то образом перенести в тренировку.

                             Стрелу свою, вернее её обломки, я отыскал. Она влепилась прямо в камень – в кусок базальта, валявшегося недалеко от ручья. Мы пошли к оставленной в лесу палатке, приготовили завтрак и, не смотря на беспокойное утро, по своей привычке, размялись.

              У меня было смешанное чувство – с одной стороны я был рад, что не попал в косулю, с другой, понимал, что у меня просто нет опыта, и что, в конце, концов, у меня что-то бы получилось. Но в этом «заходе» у нас охоты больше не получилось: продукты заканчивались, а мы должны были ещё добраться до указанного на карте ручья. Нужно было усилить работу.

                              Лето брало своё. Уже не только днём, но и утром и даже ночью было необычайно жарко. Влажность не давала работать в полную силу. В разгар дня казалось, что мозги плавятся в голове, растекаются по сторонам черепа, размывают волю. Двигаться не хотелось. Сейчас уже и не вспомню, как добрались до нужной  точки маршрута, и как вернулись в лагерь на базу. Лук я, естественно, принёс с собой: я ещё не разобрался до конца, хочется ли мне продолжать знакомство с охотой. Дома этот вопрос почти и не возникал – жить в лесу и не охотиться, по меньшей мере, странно.

                                  Через два дня после возвращения в базовый лагерь техник попросил нас поучаствовать в расчёте кубатуры стоящего леса – нужно было сосчитать деревья на контрольном участке. Несмотря на то, что у нас был выходной, мы согласились.
Техник командовал нашим отделением экспедиции. Стаж работы – тридцатилетний. Человек он был опытный. Но именно он, несмотря на весь свой опыт выстрелил дуплетом в кабаргу - крошечного оленёнка. Ружьё у него было заряжено картечью (на медведя) и он разбил кабарге весь зад.

                                 Подробности ни к чему. Скажу только, что и мясо оказалось несъедобным – варили часа три, не сварилось, и крик её - детский душераздирающий крик и плач дня два меня преследовали, словно это не техник, а я стрелял и добивал её палкой. Представив себя на месте нашего техника я как-то понял, что пока к охоте не готов.

                              Лук так и оставался в базовом лагере до самого нашего бегства из тайги. Я из него изредка постреливал. Затем, перед самым уходом, оставил его инженеру: «Там лук мой остался, может быть будет интересно…».

[Старый Лось]

Мне товарищ рассказывал подобную ситуацию.
Как-то поехали с друзьями на охоту, подстрелили кого-то копытного.
Говорит, когда увидел глаза раненого животного, полные слёз, сказал "да пошли вы со своей охотой".

[survival]

Потому что добывается сытыми людьми без необходимости в этом мясе. Те же американские охотники, проживающие в сельской местности, этим занимаются ввиду финансовой выгоды. ДА, У НИХ ЭТО ПРОМЫСЕЛ, а не развлекуха для мешков с деньгами.
Именно по этой причине у них ВЫСОКИЙ интерес к самодельным цельнодеревянным лукам. Поскольку за условные 50$ ( материал и немного иструмента) у него уже орудие добычи мяса. Лицензия и прочие охот разрешиловки против мяса из магазина по сумме выходят выгоднее.

Такие дела.

[ГРИНГО]

когда увидел глаза раненого животного, полные слёз, сказал "да пошли вы со своей охотой".

Мне на тот момент было чуть больше двадцати. Впечатлительный мальчик. Когда техник кабаргу добивал я, видимо, интуитивно понял, что охота не для меня. Буду с голоду помирать, тогда, нверное, выбора не будет. А ради спорта - не. 3Д достаточно.

У НИХ ЭТО ПРОМЫСЕЛ, а не развлекуха

Согласен.Но я тот случай вспомнил как один из немногих своих "охотничьих" проб. В детстве на тетеревиный ток ходил. До этого специально тренировался  (по крайней мере мне казалось, что тренируюсь специально - делал небольшое чучело и стрелял метров с 15). Поход мой закончился ничем - разогнал ток и всё на этом закончилось

[ГРИНГО]

                   Много раз мне задавали этот вопрос - "зачем"? Зачем эти трудности и сложности?
Поход — это полная смена привычной обстановки. Да, это тяжелая работа. Где-то интересная, где-то завораживающая своей простотой, но работа. Это с опытом находишь в этой работе обратную связь, и в память впечатываются некоторые фрагменты, которые показывают красоту жизни в каком-то обнаженном виде. И путешествие давно закончено, и всё вернулось на места свои, но не покидает чувство, что обнимал планету, видел ее красоту и силу, участвовал в ее вращении

                               В велосипедных походах я бывал не раз, но в тот год мне предстояло что-то более сложное, такое, с чем раньше встречаться не приходилось. Меня ожидало путешествие длиною более семи тысяч километров, причем не просто по другой стране, но по другому континенту, отделенному океаном.
                      Боялся ли я? Трудно сказать. Скорее всего, это был не страх, а непонятного происхождения злорадный азарт, осознание того, что когда «дело доходит до дела», картинка предстоящего сильно меняется, иногда на прямо противоположную.
Сложность была в том, что денег было не просто недостаточно, их было крайне мало. И расстояние от дома было на самом деле невероятно огромным. Когда за год до этого я «крутил» по Китаю, у меня не было такого беспокойства: всё же Китай и Россия разделены сухопутной границей. Один единый материк, достаточно знакомая природа, не такие грандиозные расстояния.
Сейчас всё было иначе. И еще. Я сознательно исключал себя из привычного образа жизни на целых три месяца. Три месяца дорог, три месяца тяжелого труда, лишений. У меня был единственный «плюс»: я слишком хотел увидеть американский континент. Именно этот «плюс» перевешивал всё, именно он отгонял нерешительность и сомнения.
С велосипедом я был связан давно, с детства. Велосипед казался мне небыстрым, но довольно надежным транспортом — всё же любая тропа ему подвластна, да и скорость выше, чем скорость пешехода. Я любил сравнивать скорости и протяженность дневных переходов американских дилижансов, русских ямских упряжек, каких-то старинных караванов с возможностями преодоления расстояний на велосипеде. Меня радовало, что велосипед неизменно побеждает в этом споре.
Тогда же, в школьные годы, я уходил на велосипеде в поход километров на сорок, а то и чуть больше, забирался в самые дальние уголки, отстоящие от райцентра на двадцать-тридцать километров.

                   Один раз даже ушел с ночевкой. С одним из своих друзей мы, сделав приличный круг через лесной массив, вышли к реке. Здесь, почти на самом берегу, отыскалась поляна, покрытая невысокой травой и сухим белым мхом. На самом краю этой узкой поляны, у кряжистой сосны, мы построили заслон из веток, запаслись валежником, разожгли костер и, расположившись между огнем и заслоном, просидели весь вечер и большую часть ночи. Еды особо не было, мы жарили хлеб, пекли картошку, пили пахнувший дымом чай, настоянный на душице и ежевике, мечтали о далеких походах.
Вообще, это желание во что бы то ни стало увидеть дикие земли, увидеть не тронутые человеком леса никогда не покидало меня. Даже сейчас, когда я знаю, что таких мест почти не осталось, внутри меня тлеет какой-то уголек надежды, что в этом вопросе еще не всё потеряно.
                    А тогда, в детстве, я услышал о том, что, скажем, индейцы в американских резервациях особо не обрабатывают землю, не занимаются сельским хозяйством и вообще относятся к земле как равный к равному. С тех самых пор мечта добраться до тех мест обрела вполне себе живой образ.
                                   Действительно, вряд ли мне когда-то доведется увидеть Северную Канаду, всё же это слишком далекие земли, поездка требует слишком больших затрат — и физических, и материальных. А вот резервация индейцев США — это было вполне достижимое место даже для меня.
И вот всё наконец сложилось, мне удалось оформить документы и пройти собеседование в консульстве США. Я очень четко помню несколько моментов своего перелета в Америку. Помню жесткие, не по-октябрьски злые снежинки в аэропорту Москвы, вопрос нашего российского таможенника о разобранном для транспортировки велосипеде. «Турист?» — спросил он, увидев характерный рогатый руль. Я кивнул, отметив его взгляд, показавшийся мне скорее растерянным, чем безразличным. Не знаю почему, но этот взгляд и вопрос таможенника преследовали меня весь полет до Нью-Йорка и всю процедуру прохождения паспортного контроля уже на другом конце океана.
                                       Странно, но когда я собрал велосипед, когда разместил на багажнике сумки и, сев на велосипед, оставил позади здание аэропорта, всё словно встало на свои места. Страхи растаяли. Я был в привычной для себя обстановке — на велосипеде, опять же в привычной для себя походной одежде, с возможностью рассуждать и обсуждать. Я ехал, смотрел по сторонам, сравнивал свои представления об этой стране и возникающие передо мной картины. Я знал, что смогу довольно неплохо перемещаться: по крайней мере, до двухсот километров в день. Двести километров — это много, но моя тренированность позволяла мне распоряжаться этими километрами почти по своему усмотрению. Действительно, и сейчас я в этом убежден окончательно, тренированность давала мне огромные возможности. Достаточно представить карту прилегающей к Нью-Йорку территории, наложить возможный дневной маршрут…
                                  Прилетел я часов в 12 и весь остаток дня выбирался из Нью-Йорка. Я прошел Манхэттен, Бронкс, пересек Гудзон и Нью-Джерси. К самому концу дня добрался до западной окраины Нью-арка, довольно крупного города, численностью, пожалуй, равного Владимиру или Калуге. Хотя весь этот путь от аэропорта до выхода из Нью-арка я шел по сплошной городской застройке без малейших просветов, пустырей или парков, на въезде в очередной город обязательно натыкался на плакат, извещавший о том, что заканчивается один и начинается другой населенный пункт. Причем вместе с этой надписью была указана и численность населения города.
                             Преодолел я за этот первый день в общей сложности не двести, даже не сто, а лишь восемьдесят километров, причем страшно устал к концу дня. Сказались не только физическое, но и нервное напряжение, разница во времени и постоянно меняющаяся картинка перед глазами. Хотя к концу дня я уже привык к своей новой роли. Несколько раз пытался отвечать на вопросы случайных знакомых и продавцов в магазинах, несколько раз обращался к прохожим, уточняя дорогу, а иногда просто стоял и наблюдал за прохожими, машинами, за кусочками жизни большого и очень знаменитого города.
Наконец я остановился в крохотном лесочке, чудом уцелевшем на перекрестке дорог. Здесь, уже при свете луны, долго сидел перед входом в палатку, как на старых знакомых глядел на звезды, слушал тихое журчание крохотного ручейка, стараясь изо всех сил отгонять мысли о расстоянии, отделяющем меня от дома и привычной обстановки.
Трудно объяснить это чувство. Я понимал, что это всё не сон, что всё на самом деле происходит со мной, что нахожусь я в Америке — буквально за час до этого я изо всех сил давил на педали, стараясь увернуться от встреч с чернокожими обитателями пригорода Нью-арка: оказалось, что пригороды больших городов востока Америки буквально оживают ночью. Причем для белого обитателя (или гостя) это время не покажется особо комфортным. По крайней мере, мне так показалось тогда.
                               В конце концов, оставив позади несколько тысяч километров, я, добрался до юго-запада, до края пустынь, не слишком плодородных земель, до страны каньонов и чистого, прозрачного воздуха. Путь шел через индейскую резервацию, в обход Хамфрис-Пик — довольно высокой горы с покрытой снегом вершиной. Позади остался Флагстаф, довольно крупный городок Аризоны. Небо было безоблачно настолько, что солнце казалось невероятно одиноким. Я давно уже снял с себя и убрал в сумку спортивные штаны, оставшись в велосипедных шортах, но куртку снять не решался: сейчас, к середине дня, солнце безжалостно жгло лицо и едва скрытые велоперчатками кисти рук. И если бы не холодные порывы ветра, вполне можно было потеряться в ощущении времени года.
                            Карабкаясь в подъем, я представлял себе эту местность в разгар лета, а не в текущем ноябре, хотя и сейчас присыпанные мельчайшим красным песком придорожные растения казались еле живыми. Этот песок покрывал все камни и изломанные дневной жарой и ночным холодом скалы из такого же красного песчаника. Эти скалы редко поднимались вверх, они, скорее, были похожи на толстые плоские бесформенные лепешки, наваленные друг на друга. Никакой сплошной растительности — редкие кустики колючей травы, невысокие кактусы и карликовые сосенки, вот и всё, что росло на склонах.
Время от времени я слезал с велосипеда и шел пешком. Эта смена, этот переход с тяжелой езды на шаг помогает: или чуть лучше восстанавливаешься во время трудной работы, или хотя бы получаешь иллюзию отдыха, что помогает психологически.
Первый короткий привал я позволил себе спустя три часа после выезда из Флагстафа. Недалеко от дороги стояла кряжистая сосна высотой в пять-шесть метров с толстым стволом, за которым я и устроился. Загородился велосипедом от ветра, расстелил коврик и поставил на горелку чайник. 
                            Завораживал контраст — белые вершины гор впереди, голубое небо и красные скалы вокруг. Воздух был чистым словно родниковая вода, мне казалось, что я не дышу, а глотаю его. Пар из кружки медленно поднимался и не спешил раствориться в воздухе, и все мои движения словно рассыпались на отдельные действия. Трудно объяснить это чувство.
Мне еще был виден Флагстаф. За три часа я уехал от него едва на пятьдесят километров. Но пришлось подниматься вверх все эти километры, и сейчас он находился далеко внизу. В бинокль можно было рассмотреть дома и даже машины, но это был уже город, в котором я был вчера.
                                      Именно с этого момента начались мои приключения на дальнем Западе. Каньоны и останцы Долины памятников, завораживающая красота Долины смерти, чахлые заросли юкки смешивались с обрывками прочитанных в детстве книг. Я останавливался на ночлег у индейцев, на несколько дней задержался в Центре индейской культуры, даже успел поработать в национальном парке «Йосемити».
                            Когда же мне удалось выйти на побережье Тихого океана и попасть в лес из гигантских секвой, я испытал то, что испытывали, наверное, только первые ступившие на эту землю путешественники.
Так вот, собственно, и ответ на вопрос. Зачем? Я согласен с автором письма. Действительно, любой дальний поход — это в первую очередь тяжелая ежедневная работа, это лишения и физические трудности.
Но поход — это полная смена привычной обстановки. Да, это тяжелая работа. Где-то интересная, где-то завораживающая своей простотой, но работа. Это с опытом находишь в этой работе обратную связь, и в память впечатываются некоторые фрагменты, которые показывают красоту жизни в каком-то обнаженном виде. И путешествие давно закончено, и всё вернулось на места свои, но не покидает чувство, что обнимал планету, видел ее красоту и силу, участвовал в ее вращении.
Считаю, что испытать радость от увиденного без преодоления трудностей пути невозможно. Так устроена психология человека: всё, что дается без труда, почти не имеет ценности. Как говорится, как пришло, так и ушло. А если затрачиваешь усилия и на подготовку, и на знакомство с районом предстоящего путешествия, если, наконец, после долгого, нередко утомительного пути достигаешь цели, путешествие превращается в полноправную, полноценную часть жизни. Ту часть, которая и обогащает впечатлениями, и награждает опытом.
Единственное, о чем нужно помнить всегда, это подготовка. Велосипедного путешествия без нагрузки не бывает. Велосипед не автомобиль, сам не поедет. Есть у меня такая тайна: после первого своего путешествия я сказал себе ту самую фразу: «Никогда больше». Но дорога оказалась сильнее.

[Stronglori]

Много раз мне задавали этот вопрос - "зачем"? Зачем эти трудности и сложности?
Поход — это полная смена привычной обстановки. Да, это тяжелая работа. Где-то интересная, где-то завораживающая своей простотой, но работа.

Автор Владимир Кочетков. "Дорога оказалась сильнее"
Источник: http://fis1922.ru/tekushchij/1949-vladimir-kochetkov-doroga-okazalas-silnee.html

[шмель009]

Stronglori,  Что вы хотели вашим постом сказать?

[Stronglori]

Что вы хотели вашим постом сказать?

Кто является автором текста в сообщении #306, выложенного без соответствующего указания.

[ГРИНГО]

Кто является автором текста в сообщении #306, выложенного без соответствующего указания.

Приятно, что вы нашли первоисточник - журнал ФИС, где я являюсь автором постоянной страницы

[Улисс]

Кто является автором текста в сообщении #306, выложенного без соответствующего указания.

"Чукча не читатель"...
Имя в статусе прочитать не судьба?

[шмель009]

Кто является автором текста в сообщении #306, выложенного без соответствующего указания.

Вот до чего доводит повальное увлечение Ларсом. Своих, знать надо! Реально стреляющих. И пример брать  с них.

[Stronglori]

"Чукча не читатель"...
Имя в статусе прочитать не судьба?

Хороший текст заслуживает имени автора в прямой видимости.

Своих, знать надо! Реально стреляющих. И пример брать  с них.

Каким образом обсуждаемый текст может в этом помочь?

[SmallMik]

Кто является автором текста в сообщении #306, выложенного без соответствующего указания.

Вообще то Володя в своей теме пишет... Странно как то подписывать каждое своё сообщение

[Старый Лось]

Я останавливался на ночлег у индейцев, на несколько дней задержался в Центре индейской культуры, даже успел поработать в национальном парке «Йосемити»

Я правильно понял, это безо всякой предварительной договорённости? Супер! 
Мне хватало смелости на одиночные велопутешествия максимум на 1000км, и то сразу от дома.

[ГРИНГО]

Я правильно понял, это безо всякой предварительной договорённости?

Само собой без договорённости. У индейцев ночевать приходилось - приглашали не раз. Были и другие случаи - индейцы, народ непредсказуемый - одно такое "приглашение" осталось в памяти, как , скорее, приключение, чем приглашение.


              Произошло это в резервации Пайн-Ридж, которая находится в штате Южная Дакота.
Был конец ноября. Днём ещё было довольно тепло, я ехал не снимая куртки, но в шортах. Когда ставил палатку (а старался вставать у какого-нибудь ручья), слышно было тихое журчание воды, а вот утром мороз сковывал всё вокруг. На внутренней верхней стенке палатки скапливался слой инея, толщиной сантиметров десять. Велосипед казался таким же промёрзшим, как и ручей, и палатка и даже мои собственные мысли. По утрам я надевал всю тёплую одежду и спешил как можно быстрее  подогреть себе кружку чая.
                     Пайн–Ридж, пожалуй, самая крутая резервация. Индейцы там до сих пор к белым относятся, мягко сказать, недружелюбно. А у меня тогда, во время той поездки, были представления ещё книжные, «майн-ридовские». Мне  казалось, что индейцы были просто обязаны видеть, что я их друг и почитатель. Индейцы же никакого внимания на меня не обращали. Я ехал на своём велосипеде так, словно вместо встречавшихся на дороге людей были молчаливые деревянные статуи.
В центральном магазине мне нужно было отдать кое-какие взятые из дома (специально для этого случая) мелкие вещицы одному парню-индейцу, с которым мы познакомились по переписке. По его словам он работал в том магазине рабочим.
-  О, он не работает, - услышал я от менеджера. Этот менеджер, почти пенсионного возраста дядька, с явной примесью белой крови был единственным, кто ответил на мой вопрос в магазине. – Он уехал в Оглала, у него отец болен. Но здесь в посёлке у него сестра живёт.  Жёлтый дом, третий по счёту, - и он назвал адрес.

                   Дом было найти нетрудно. Рядом, на бревне, приспособленном вместо скамейки, сидело четыре или пять человек индейцев. Длинноволосых, завёрнутых почти полностью в одеяла и в шляпах. Эти шляпы напомнили мне те самые головные уборы, которые носили американские кавалеристы ещё сто лет назад, тот же цвет и та же форма. На мой вопрос о Шерри, сестре Илая, они ничего не ответили, словно не слышали моего вопроса. Вместо ответа двое молодых ребят, пытаясь завести мотоцикл с толкача, развернулись и начали катить в мою сторону. Я едва успел увернуться.
 Тогда  я оставил велосипед у ветхого забора и постучал в дверь. Шевельнулась занавеска, закрывающая окно, где-то внутри дома послышались тихие шаги, но дверь не открылась. Я постучал ещё раз, но потом, поняв, что вместо ответа можно схлопотать пулю, отступил.

                       Сел на велосипед и поехал в сторону Оглала, посёлка, который находится в самом центре этой резервации. Всё же мне хотелось встретиться с Илаем, здесь в резервации это был единственный человек, которого я хоть и по переписке знал, и который мне мог помочь попасть в какие-то центры культуры.

                            Я вздохнул свободно, когда посёлок оказался позади. Пустынная дорога лениво карабкалась по склонам голых холмов, то срываясь в широкие овраги, то топчясь в длинные унылые подъёмы. Солнце медленно, словно нехотя садилось за горизонт, и искажённые тени от редких сосен сливались с серыми обломками скал, нелепо торчащими из земли. Где-то вдалеке торопливо затявкал койот, ему ответил другой, неожиданно завершая лай протяжным, высоким воем. Воздух стал прозрачным, расщепляя на отдельные звуки все, что способен уловить слух.

                       Надо было искать место для палатки, причём место нужно было отыскать более-менее скрытое от посторонних глаз. Уйти куда-то дальше в прерию не позволяла туго натянутая колючая проволока. А солнце садится, и как-то быстро наступает вечерние сумерки. Меня уже начинает беспокойство какое-то непонятное тревожить. Как вспомню выражение глаз и шляпы кавалерийские сидящих у дома сестры Илая индейцев, холодок по спине пробегает. Страхов добавляет природная трусость, рисует страшные картины. Стараешься от них отгородиться, да не очень это получается.

                     Звук мотора машины из-за поворота вырвался неожиданно. Пикап резко вырулил на мою сторону и остановился, перекрыв мне путь. Из машины появились двое. Индейцы. Первый, несмотря на вид страдающего с похмелья,  неуловимо легко для моего глаза, бесшумно, словно тень выскользнул из машины, мгновенно очутившись чуть сбоку от меня. Замер не шелохнувшись, спрятав глаза под видавшей виды кавалерийской шляпой. Другой, высокий, под два метра парень оставил руль и вышел навстречу мне, шаря цепким, режущим взглядом по моему лицу, фигуре и вещам. Его густые и длинные, словно грива лошади волосы рассыпались по могучим покатым плечам, подбородок широкого лица надменно приподнялся вверх. Неожиданно он мне причудился обнажённым, в одной набедренной повязке на раскрашенном голом смуглом теле с винчестером в одной руке и с кривым острым ножом (причудится же со страху!). На миг я словно очутился на Дальнем Западе конца девятнадцатого века. Я недоумённо вздрогнул, услышав фразу на английском языке:
 -  Хорошее у тебя перо, большое, - стоящи сбоку горбоносый индеец, насмешливо улыбаясь указал взглядом на мой руль. Я даже не сразу сообразил, о чём идёт речь, и лишь проследив за его жестом, мысленно поблагодарил индейцев Галлапа за подарок - огромное перо орла, висящее на длинной крепкой нити и привязанное к стержню руля. Индейцы подарили мне его накануне отъезда. Я прожил в Центре национальной культуры несколько дней, участвуя в старинных обрядах. Старый шаман Франклин сам привязал его к стойке руля, шепча при этом какую-то молитву на языке навахо. Перо для индейца хороший знак, понятный.

                    Минут пять мы говорили о земле лакота, на территории которой я находился, вспоминали вождей древности, я даже пытался сказать что-то о своём географическом интересе. Произнесённые мной английские имена наиболее почитаемых вождей шайенов и лакота, живших в резервации в далёкие времена, вызвали едва заметную усмешку того, стоящего сбоку не совсем трезвого горбоносого индейца. Я сжал руками руль – мне не хотелось выставлять напоказ дрожь внезапно задрожавших пальцев.
Высокий было взялся рукой за руль велосипеда, но второй его остановил:
- Пусть едет. - И затем, обращаясь ко мне так же тихо произнёс гортанным голосом:
-      Никто не тронет тебя. Здесь живут замечательные люди и это очень хорошая страна.

                 Я обошёл их, стоящих словно монументы и надавил на педали, пытаясь подавить желание оглянуться. Не удалось, какое-то смутное беспокойство заставило обернуться назад. Индейцы стояли у своего автомобиля и, не отрываясь, смотрели мне в след.
Сразу же за поворотом вправо уходил неглубокий, но сплошь заросший кустарником овраг. Листья давно опали, но кустарник густой. Убедившись, что никто не видит, я быстро ушёл с дороги и полез ближе к самой колючей проволоке, как можно дальше от дорожного полотна.  Молниеносно разгружаюсь.

                            Установил свою маленькую палатку и несколько минут старательно маскировал её пучками травы. Уложил рядом велосипед, прикрыв на всякий случай все никелированные детали лоскутами ткани от случайного света фар.

                            Койоты появляются неожиданно, вырастая, словно из-под земли. Передвигаясь словно тени, они окружают мою стоянку с трёх сторон. Отчаянный вой разносится над оврагом, койоты словно рвут воздух на части – они чувствуют себя хозяевами, тотчас угадывая во мне чужака. Этих пером не купишь! И отогнать их не получится, наглость их безмерна. Они выдают меня с головой! Ладно, будь, что будет. Я достаю термос, бутерброды и, махнув на всё рукой, сажусь ужинать. Отщепив кусочек колбасы, перекидываю через колючую проволоку. Кидаю ещё и ещё. Вой неожиданно смолкает.

 -  Ну и хорошо, - шёпотом говорю я сам себе, - тишина, всё-таки лучше.

                  Ужин закончен. Прячу в сумку остатки еды, лишь термос зачем-то остаётся в руке. Открываю вход, забрасываю внутрь палатки спальник, затем выпрямляюсь и ещё раз прислушиваюсь. Ветра нет. Воздух, словно застывает в ожидании ночного мороза. Звёзды бесшумно падают с чёрного неба, проваливаясь куда-то, словно в бездну.  Наклоняюсь, чтобы нырнуть в палатку и почти сразу бросаюсь плашмя на траву: из-за поворота вырывается знакомый рокот, свет фар рвёт темноту, и через несколько мгновений на дороге появляется расплывчатый силуэт пикапа. Подняв тучу пыли, он резко встаёт на обочине, в пятидесяти метрах от моей стоянки. Шум двигателя обрывается, фары гаснут, до слуха доносится щелчок ключа зажигания. Тишина оседает, словно пыль, давит на барабанные перепонки, замирает в злорадном напряжении.

                          Секунда тянется за секундой. Сколько они будут так сидеть? Минуту, десять? Стараясь сдержать дыхание, открываю рот, сжимаю и разжимаю несколько раз веки – солёный едкий пот разъедает глаза. Чего они ждут? Испытывают мою выдержку?

                        Двери открываются резко и неожиданно, почти сразу кустарник прошивают струи карманных фонарей. Незваных гостей уже не двое, а четверо и слова их коротких фраз отчётливо слышны. Не зря я насторожился при встрече, не зря, они ищут одинокого велосипедиста! Может быть, пытаются таким образом позвать в гости? Вряд ли.
Страх заставляет ещё плотнее прижаться к земле и замереть в неподвижности. Прикрываю веки – вдруг меня выдаст блеск глаз! Тошнота от живота подступает к горлу, лишь усилием воли я заставляю себя лежать на месте, а не броситься прочь, не выбирая дороги.

                     Индейцы застыли, словно чёрные неподвижные статуи. Фонари замерли в руках. 
«Небо чёрное. Луны нет», - неожиданно пробивается откуда-то из глубины сознания мысль, - «они чувствуют, что я где-то рядом, но наверняка этого не знают, а в кусты лезть не хотят - слишком надеются на свет своих фонарей», - я сглатываю слюну. «… Однако вестерн…». 
Один из индейцев что-то негромко сказал. Голос гортанный. «Значит этот первый у них тут за старшего. Духовный, так сказать, лидер». Фигуры зашевелились, словно с нетерпением ждали этого сигнала и медленно пошли к машине, что-то обсуждая. Понять, о чём они говорят, я не могу: слишком сильно бьёт в висках кровь, заглушая голоса. Они какое-то время возбуждённо доказывают что-то друг другу, затем, полоснув напоследок ярким светом фонарей по кустам, садятся в пикап и уезжают. Треск двигателя вновь растворяется в ночи.

                    Несколько минут я продолжаю лежать, затем медленно сажусь и замираю в каком-то оцепенении, не в силах пошевелиться. Открываю термос и наливаю в кружку горячего чая, затем, пытаясь унять мелкий, противный озноб подношу её к губам. Глоток. Тепло расходится по телу. Пью ещё и ещё.

                      Взгляд цепляется за звёзды. Они рассыпались по небосводу, словно кто-то накидал не жалея горсти разноцветных искрящихся самоцветов. Небо кажется необычайно чужим - холодным и негостеприимным.
Неуклюже заползаю в палатку, застёгиваю «молнию» входа и тщательно укутываюсь – ночь обещает быть холодной. Сон приходит не сразу, временами мне кажется, что кто-то пытается пробраться через кустарник по моему следу. Но усталость берёт своё: в голове перемешиваются образы причудливо изрезанных ветром скал Аризоны и Юты, мелькают раскрашенные лица куперовских героев, чудится усмешка горбоносого индейца и туман, медленно встающий над Сурой.

                       Хотелось бы верить, что индейцы хотели пригласить меня в гости, но чёрт его знает, слишком уж приглашение было, как бы это помягче сказать…., необычным, что ли…

[Старый Лось]

слишком уж приглашение было, как бы это помягче сказать…., необычным, что ли…

Приключения бываю разные. Тревожные - тоже. Хорошо, что всё обошлось благополучно.

[ГРИНГО]

 

Приключения бываю разные. Тревожные - тоже. Хорошо, что всё обошлось благополучно.

Мне хотелось побывать в индейских резервациях, посмотреть на индейцев своими глазами, оценить всю ту информацию, которая была получена из разных источников - книг, фильмов и до сих пор  время от времени возникает в СМИ об истреблении  и прочих расхожих мнениях. После посещения этих самых резерваций, навязанное ещё в детстве мнение о благородстве "краснокожих" и сволочизме  "белых"  изменилось.

[Старый Лось]

навязанное ещё в детстве мнение о благородстве "краснокожих" и сволочизме  "белых"  изменилось.

То была обычная пропаганда. В американских вестернах кстати преподносилась противоположная точка зрения 
В реальности же в любом народе можно найти людей любого сорта - от исключительно благородных до отпетых мерзавцев. Правда при столкновении с последними к сожалению обычно остаётся негативное впечатление о всём народе.