В октябре... Вокруг света. С луком за спиной, на велосипеде верхом!

[ГРИНГО]

                     Я решил начать с чего-то самого простого - скажем, прокатиться по всей Центральной России, опробовать свои силы. На мою удачу из нашего местного автохозяйства в Кострому уходило несколько машин. Один из водителей согласился захватить меня с собой вместе с велосипедом и всем скарбом. Я был рад так неожиданно случившейся подмоге, но осознал всю сложность предстоящего пути лишь в Костроме, куда мы приехали незадолго до полуночи. Машины шли дальше, куда-то в сторону от трассы, я ехать с ними в глушь не хотел, да и, согласно уговору, здесь, на въезде мы должны были расстаться.

                                          Я стоял на дороге один с велосипедом и рюкзаком, а машина, которая весь день как-то связывала меня с домом, быстро растворялась в темноте наступающей ночи. Рокот мотора давно стих, а я всё стоял в каком-то оцепенении не в силах пошевелиться. Из-за облака выглянула луна. Она брызнула мне в лицо серебряным светом словно холодной, свежей водой. Я посмотрел на велосипед, зачем-то потрогал руль, провёл пальцем по спицам и только в этот момент всерьёз представил всю трудность задуманного предприятия.

                           Тысячу километров предстояло крутить на велосипеде самой обычной марки "Сура", а палатку, одежду и продукты везти с собой на багажнике. Времена меняются, спутниковая связь и телевидение сжимают расстояния, сближают страны и создают иллюзию уменьшения самого земного шара, но километр остался километром. Расстояние в тысячу километров по-прежнему включает в себя целую тысячу километровых отрезков, которые нужно преодолеть один за другим тысячу раз подряд!
       
                               От того первого путешествия остались очень неясные, сбивчивые впечатления – мельком пронёсшиеся мимо глаз городки, деревни, реки, храмы и леса – я всё боялся, что у меня иссякнут силы или велосипед окончательно сломается и превратится в бесполезную железку. Лишь два последних дня отпечатались в памяти, как на плёнке.
       
                             Оставив позади Суздаль, Владимир, Муром и Арзамас, я ехал по направлению к Болдино – посёлку, где некогда находилось имение Пушкина. С погодой мне, в основном, везло – все дни, за исключением самого первого, стояла ясная погода, светило солнце, лето радовалось жизни. Путь проходил по второстепенным, порою заброшенным, забытым машинами, но заасфальтированным дорогам. А вот здесь, километров за сто до Болдино, крепко взбитые облака собрались вместе и затянули всё небо сплошными, серыми, нагромождающимися друг на друга клубами. Убежать не было никакой возможности – в воздухе повисло предчувствие обязательного обложного дождя.

[ГРИНГО]

                              Я остановился на отдых и обед на небольшом озерце. «Если будет дождь – не искупаешься», - сказал я сам себе, - «надо ловить момент». Местечко мне показалось привлекательным – весь противоположный берег порос высоким остролистным камышом и голенастым тростником, а меж кувшинок водили хоровод утки. Они, соблюдая строгую очерёдность, ныряли в воду, скрываясь на короткий миг и всплывая, как воздушные поплавки, не обращая на меня совершенно никакого внимания. Даже когда я, тщательно намылившись, плюхнулся в воду, они только на мгновение напряглись, одновременно чуть вытянув шеи, но, увидев, что я не спешу приближаться, продолжили своё занятие, а вскоре и вовсе забыли обо мне. Я же, ополоснувшись и наскоро перекусив, вновь сел на велосипед и поехал дальше.
     
                            Через полчаса пошёл мелкий, но очень плотный густой дождь. Капли сыпали со всех сторон, били в лицо и спину, сыпались за ворот куртки и стекали струями по плечам и груди. Спустя час штормовка и свитер насквозь промокли, и мне удавалось поддерживать тепло только благодаря интенсивному движению. Идущие навстречу редкие «КамАЗы» волокли за собой тучи мелкой влажной грязной пыли, которая моментально пропитала и окрасила всю мою одежду и рюкзак – через полчаса уже было невозможно определить их естественный цвет.
       
                               Как назло, почти закончилась питьевая вода. Мне было смешно – в кроссовках хлюпало, то и дело приходилось пересекать огромные лужи, капли били по лицу и велосипеду, а питьевой воды не было. Деревеньки на пути встречались, но находились они все вдали от дороги, а уходить с асфальта не хотелось – грунтовки превратились в пышное, вязкое земляное тесто, и от одной мысли, что ради бутылки воды придётся месить эту грязь, становилось не по себе.
                       
                                 Изредка попадались стада коров и пастухи, в долгополых плащах, стоящих неподвижно, опершись на длинные, ровные шесты. Они выглядели необычно – даже издалека были видны их довольно смуглая кожа и чёрные бороды. Пастухи молча провожали меня поворотом головы и долго смотрели вслед (оказалось, что это бежавшие из Ферганской долины турки). 

                          Машины стали встречаться ещё реже. Было непривычно слышать только шорох шин собственного велосипеда и мягкое шуршание намокшей цепи. Она сверкала, вращаясь, будто отполированная - дождь смыл смазку и на сегодняшний вечер сам заменил её.

[ГРИНГО]

                            Я шёл и шёл, не останавливаясь, стараясь объезжать лужи с кипящей от дождя водой и ямы, то и дело возникающие на поверхности блестящей от избытка воды дорожного полотна. Дорога петляла меж холмов, поднималась на взгорки, спускалась к небольшим ручейкам, весело журчащим в заросших густой травой и сорняками руслицах. Вечер тянулся очень долго – всё было непонятно никак – то ли это дождь усиливается, то ли ночь берёт, наконец, своё.
     
                                  Стало ещё темнее – дорога нырнула в лес. Сейчас казалось, что она проходит по глухому коридору. Листва безжизненно повисла. Птицы умолкли. Капли шуршали слева и справа, словно шарили по листьям длинными чуткими пальцами. Я тянул до последнего, надеясь на внезапное прекращение дождя. Теперь обочина различалась только по едва заметному отсвету, который можно было уловить, лишь чуть свесившись с седла вниз.
     
                                 Впереди обозначилась лесная опушка, и дальше опять начинались запаханные поля. Нужно было вставать на ночлег. «Пожалуй, хватит на сегодня», - я остановился и не очень ловко слез с велосипеда: усталость давала о себе знать. С насыпи съехал на пятках, оставляя длинные глубокие борозды, чуть удержав гружёный велосипед и едва не кувыркнувшись через его раму. Брюки прилипли к ногам, словно широкий пластырь, во время движения казалось, что кожа отрывается вместе с материей. Это сильно мешало движению.

                        Я прошёл по высокой пропитанной водой траве опушки и углубился в лес. Он оказался не очень густым – хотя сырые ветви то и дело преграждали мне путь, но я довольно легко маневрировал меж ними и быстро уходил от дороги. Было уже совсем темно, но за этот затянувшийся вечер глаза привыкли к сумраку – я видел не просто силуэты деревьев, но и каждую веточку на расстоянии двух-трёх шагов. Скорее всего, мне помогал в этом дождь – пропитанные влагой ветви и стволы едва заметно блестели в темноте. 
     
                          Путь преградил  ствол огромного дерева. Я провёл рукой по коре – она была гладкая, будто сложенная из длинных гладких чешуек. 
«Липа, - значит лист широкий. Здесь должно быть посуше. Она, как зонт», - произнёс я вслух и удивился тембру своего голоса. Он звучал глухо, а окончаний слов было почти не слышно – словно кто-то нарочно их отсекал. «О-о», - произнёс я и опять прислушался к собственному голосу. Эха не было.

[ГРИНГО]

                                 Капли стекали с листьев и падали вниз, словно крупные горошины. Я прислонил велосипед к стволу. Руль чуть свернулся набок. Я усмехнулся – мне показалось, что велосипед устал, так же как я, и сейчас с облегчением вздохнул.

                               «Что ж, может и так», - опять вслух пробормотал я и, опустившись на четвереньки начал осторожно ощупывать землю руками, стараясь расчистить место от полусгнивших сучьев. Это не очень хорошо удалось - полусгнившие палки или ломались в руках, или оказывались слишком уж длинными. Я достал палатку и быстро растянул её между двух деревьев - липой и оказавшейся совсем близко сосной, затем забросил внутрь спальный мешок и коврик.

                                     Теперь мне нужен был костёр. За день я не только промок до нитки, я ещё замёрз, будто мне пришлось целый день плыть нагишом в открытой воде. Я совсем не чувствовал кончиков пальцев, а мокрый насквозь толстый шерстяной свитер еле-еле сдерживал дрожь. Он стал тяжёлым словно кольчуга, но продолжал впитывать всё новые капли, стекавшие с листьев. Я огляделся вокруг, надеясь увидеть где-то поблизости белую кору берёзы. Попытка показалась смешной и нелепой - темнота поглотила не только лес но, казалось и само время. Я даже злорадно улыбнулся - мне так везло с погодой, что сегодняшним утром я выбросил кусок бересты и тонкие сосновые лучинки, которые вёз на всякий случай с самого начала путешествия. Утром я был уверен, что они больше не понадобятся.
- Дурак, - пробормотал я вслух.

                                Я растянул штормовку, словно маленький тент и достал из сумки нож. Для начала срубил несколько нижних довольно толстых сосновых сучков. На ощупь они были гладкие и бескорые. Я поломал их на куски равной длины, ножом расколол вдоль, потом начал стёсывать верхнюю – влажную часть, превращая ветки в тонкие, украшенные стружками палочки. Очистил от влажной травы площадку под штормовкой и сложил шалашиком веточки и стружки. Долго и тщательно вытирал ладони, а затем осторожно вытащил из потайного отделения сумки коробок с остатками спичек, предусмотрительно упакованный в полиэтиленовый пакет.

                              Несмотря на все мои старания, пальцы всё равно остались влажными. Спички, или ломались в пальцах, или тотчас гасли с шипением, не давая возможности «ухватить» пламя. Лишь десятой - последней остававшейся в коробке спичкой мне удалось поджечь стружки, и ещё добрых десять минут я то "подстраивал" шалашик, подкладывая малюсенькие, величиной со спичку палочки, то стоя на четвереньках и склонившись низко к едва теплившемуся пламени дул на  крохотные угольки. Наконец костёр разгорелся, вскоре он с треском пожирал сырые толстые ветви. Его пламя освещало и мою палатку, и прислоненный к дереву велосипед, и огромный ствол липы, возле которой я нашёл себе приют на сегодняшнюю ночь.

                             Я вскипятил чаю, истратив при этом всю оставшуюся воду, съел целую банку тушенки и полбуханки хлеба, не оставив на завтрак ничего, кроме пакета кефира, который вёз ещё с Арзамаса.

[ГРИНГО]

                        Я сидел глухой тёмной ночью один у костра, горевшего в глубине леса в двухстах километрах от дома, и смотрел на огонь. Сидел, удивляясь самому себе и пытаясь понять - кто я теперь: путник, странник, спортсмен, краевед, или попросту дурак, которому не сидится дома? Моя подготовка к этому путешествию длилась десять лет. Десять лет я настраивался, убеждал и уговаривал себя выйти в путь, и, находя тысячу причин, отказывался от старта. Страх и лень держали меня дома десять лет. Так всегда бывает в жизни: мы знаем, как нужно жить и что делать, чтобы остаться здоровым и счастливым, но делаем всегда всё с точностью до наоборот. Я сидел у костра, с удовольствием вдыхая запах прелого ночного леса и шелест падающих капель, испытывая какой-то непонятный, непривычный душевный подъём.   
     
                                   С полчаса я сидел перед костром, пытаясь высушить свитер и брюки, но усталость взяла своё: не просушившись до конца, я втиснулся в палатку, подстелил полусухую одежду под голову, сам забился в тёплый спальник и заснул под стук капель, нестройно барабанящих по крышке палатки.
     
                                Следующий день оказался самым трудным во всём путешествии. Встал рано – солнце ещё не успело разогнать густой туман. Дождя не было, но с листьев стекали, и падали на землю крупные прозрачные капли. Птицы кричали без умолку, наверное, предыдущий день доставил им хлопот не меньше, чем мне. Они стремительно перелетали с ветки на ветку, и, не обращая на меня никакого внимания, бесстрашно кружили над опушкой. Было свежо и пахло стоялой водой.
     
                             Мышцы ныли после вчерашней нагрузки. Кроссовки не высохли за ночь, и пришлось надевать их прямо так, влажными. Палатка намокла, набухла и не помещалась в чехол, как я не старался. Пришлось привязать её к передней раме велосипеда. Получилось явно по-цыгански, как-то разноцветно и неряшливо.
                           Ополоснуться было негде. Я решил доехать до первой деревни на пути и там уже и умыться и переодеться. Вывез грязный велосипед на дорогу и сопровождаемый скрипом и хрустом проржавевших за ночь деталей велосипеда отправился вперёд.     
 
                           Селений не было до самого Болдино. Я так и поехал по его улицам – в грязном свитере и брюках, с привязанной к раме палаткой. Первая же машина, которую я остановил, чтобы поинтересоваться о правильности дальнейшего пути, оказалась милицейской. Люди, сидевшие в машине, ничего мне не ответили, лишь подозрительно оглядели с ног до головы, закрыли дверь и умчались по улице вперёд. К счастью почти сразу мне попался колодец. Я тщательно умылся и переоделся, отчистил и смазал велосипед. Чуть просушил палатку, и мне таки удалось впихнуть её в чехол.

[ГРИНГО]

                             Музей Пушкина был закрыт; было воскресенье. Я обошёл территорию музейного комплекса по периметру со всех сторон и, следуя указке местных жителей, повернул на восток, к селу под названием Большое Игнатово. Уйти далеко не удалось – сразу же за околицей Болдино меня догнала милицейская машина – видимо, кто-то сообщил им о странном, неизвестно откуда появившемся типе, невесть что ищущем и неизвестно чего везущим. Усиленный наряд стражей порядка ловко догнали меня и полчаса пытали вопросами, прижав с трёх сторон к машине.
     
                                  Едва я отбился от бдительной милиции, асфальтовая дорога оборвалась. Вместо неё вперёд уходила насыпь, сплошь покрытая полужидкой после вчерашнего дождя глиной. Насыпь терялась далеко впереди, посреди оврагов и бурьяна. Проехать на велосипеде было просто невозможно. Пришлось слезть с велосипеда и продолжить путь пешком, прямо по бездорожью, держа направление на едва виднеющийся впереди купол церкви. Часа три я шаг за шагом пробирался то по берёзовой посадке, то по густой болотной траве. Перетаскивал велосипед через броды, толкал в высокий крутой бугор, а в одном месте просто тащил его волоком по истоптанной коровьим стадом колее.
       
                          Когда я вновь вышел на асфальт, солнце было почти в зените. Я стоял на обочине несколько минут, держась за руль велосипеда и подставив разгорячённое лицо едва живому от жара ветерку. Дорога была абсолютно пустынна. Солнечный свет казался белым, густым, даже каким-то матовым. Он заливал тягучим, как патока зноем всё вокруг. Широкие, словно опахала листья стоящих у самой дороги тополей устало висели на черешках и нехотя подёргивались от ветра. Жаворонки неуловимо быстро взлетали над лугом, над засеянным пшеницей полем и вдруг зависали в воздухе, смешно растопырив крылья и хвост, запрокидывая голову и стараясь дотянуть взятую музыкальную ноту.

                             Меня вновь, как и прошлой ночью охватил восторг. Я сел в седло и легко нажимая на педали, без труда влетел на очередной бугор. Целый час меня не покидало ощущение стремительного, невесомого бега по скользким камням через бурный поток. Я не чувствовал усталости, велосипед сам собой ложился в повороты и изгибы дороги, ветер гудел в спицах а за спиной оставались один за другим километровые столбы. Сбила этот чудесный настрой старая бетонка. Она неожиданно пришла на смену асфальту. Тридцать километров этой дороги разбили мне вдрызг заднее колесо, и я целый час провозился с ним, прежде чем мог продолжить своё путешествие.
       
                                 Мои силы почти совсем иссякли, когда к заходу дня я вскарабкался в последний подъём.  Тысячекилометровый маршрут был пройден. Я вёз с собой несколько отснятых плёнок и несколько исписанных листков - это было всё, что я приобрёл за две недели пути. Но я так же понял, что моя кругосветка началась.

[Ведун]

Захотелось мне после рассказов про индейцев замострячить турнирчик тематический.К 25 февраля начали заявки собирать. Не знал куда фоточки выложить, поэтому решил, раз уж тема путешествий по Америке тут, то сюда и положу. На историческое и прямое соответствие не претендую. Можем считать неудачной стилизацией. Просто греет душу тема и частичкой тепла хочется поделиться. Фотки мои

[ГРИНГО]

Хорошие фотки.Только почему именно "Индейская стрела"?

[AVA]

Володя надеюсь ты не против.
Наткнулся на интересную статью:
Был такой человек - Глеб Травин. Его именем названо более 200 велоклубов по всему миру. В 1928-1931 гг. молодой житель Камчатки, электрик, спортсмен, командир запаса Г. Л. Травин совершил необычайное путешествие. Он проехал в одиночку, без всякой поддержки, вдоль границ Советского Союза, включая и Арктическое побережье страны на велосипеде.
Журнал "Вокруг Света" в 1975 году опубликовал его статью об этом путешествии. Комментировать текст бессмысленно, просто прочитайте.

Канатоходец работает под куполом цирка со страховкой. Он может каждый вечер повторять свой опасный номер и рассчитывать остаться в живых, если сорвется. У меня же никакой страховки не было. И многое из того, что случилось в пути, я не сумел бы повторить еще раз. Есть веши, о которых не хочется вспоминать. Да и любой на моем месте, наверное, воспротивился бы, например, пересказу, как он вмерз, словно лягушка, в лед недалеко от Новой Земли.

Это случилось ранней весной 1930 года. Я возвращался по льду вдоль западного побережья Новой Земли на юг, к острову Вайгач. Весь день дул ураганный восточный ветер. Его шквальные порывы сбрасывали меня с велосипеда и волокли по льду на запад. Выручал нож. Я вонзал его в лед и держался за рукоятку, пока ветер немного не утихал. Устроился на ночлег далеко от берега, в открытом море. Как всегда, вырубил топориком несколько кирпичей из утрамбованного ветром и скованного морозом снега, сделал из них заветрие-хоронушку. У изголовья поставил велосипед передним колесом на юг, чтобы утром не терять время на ориентировку, загреб на себя побольше пухлого снежка с боков вместо одеяла и заснул.Спал я на спине, скрестив руки на груди, - так было теплее. Проснувшись, не мог ни разжать рук, ни повернуться... Ночью рядом с моим ночлегом образовалась трещина. Выступила вода, и снег, который укрывал меня, превратился в лед. Словом, я оказался в ледяной ловушке, точнее - в ледяном скафандре.

На поясе у меня был нож. С большим трудом высвободил одну руку, извлек нож и стал обивать лед вокруг себя. Это была утомительная работа. Лед откалывался мелкими кусочками. Я порядком устал, прежде чем высвободил себя с боков. Но со спины обить себя было нельзя. Рванулся всем телом вперед - и почувствовал, что приобрел ледяной горб. И ботинки тоже нельзя было высвободить полностью. Сверху я их очистил ото льда, а когда выдернул ноги, обе подошвы остались во льду. Волосы смерзлись и торчали колом на голове, а ноги были почти оголены. Смерзшаяся одежда мешала сесть на велосипед. Пришлось брести с ним по снежному насту.

Мне повезло: попался олений след. Кто-то недавно проехал на нартах. След был свежий, еще не запорошенный снегом. Долго шел я этим следом. В конце концов он привел к жилью. Я поднялся на островок и увидел дымок на бугре.

От радости вдруг отнялись ноги. Я пополз на одних руках к ненецкому чуму.

Ненцы, заметив меня, пустились бежать. Вид-то у меня был как у пришельца с другой планеты: на спине ледяной горб, длинные полосы без шапки да еще велосипед, который они наверняка видели впервые.

С трудом я поднялся на ноги. От перепуганных ненцев отделился старик, но остановился в стороне. Я сделал шаг к нему, а он - от меня. Стал объяснять ему, что обморозил ноги - мне показалось, что старик понимает по-русски, - но он по-прежнему пятился. Обессиленный, я упал. Старик наконец приблизился, помог подняться и пригласил в чум.

С его помощью я снял с себя одежду, вернее, не снял, а разрезал по кускам. Шерсть на свитере смерзлась, тело под ним было белое, обмороженное. Я выскочил из чума и стал растирать себя снегом.
Тем временем в чуме приготовили обед. Старик позвал меня. Я выпил кружку горячего чаю, съел кусок оленины - и вдруг почувствовал сильную боль в ногах. К вечеру большие пальцы вздулись, вместо них - синие шары. Боль не утихала. Я опасался гангрены и решил сделать операцию.

В чуме некуда было спрятаться от настороженных глаз. Пришлось ампутировать обмороженные пальцы на виду у всех. Я обрезал ножом распухшую массу, снял ее, как чулок, вместе с ногтем. Рану смочил глицерином (я заливал его в камеры велосипеда, чтобы они лучше удерживали воздух на морозе). Попросил бинт у старика - и вдруг женщины с криком «Кели! Кели!» бросились из чума. Я перевязал рану носовым платком, разорвав его пополам, и принялся за второй палец.
Потом, когда операция закончилась и женщины вернулись в чум, я поинтересовался, что такое «Кели». Старик объяснил, что это черт-людоед. «Ты, - говорит, - режешь сам себя и не плачешь. А это только черт так может!»

Меня уже принимали за черта в Средней Азии. В Душанбе в мае 1929 года я зашел в редакцию местной газеты с просьбой перевести на таджикский язык надпись на нарукавной повязке: «Путешественник на велосипеде Глеб Травин». Редактор смутился, не зная, как перевести слово «велосипед». Велосипедов тогда почти не было в тех краях, и это слово мало кто понимал. В конце концов велосипед перевели как шайтан-арба - «чертова телега».

В Самарканде напечатали другую нарукавную повязку - на узбекском языке. А перевод шайтан-арба так и оставили. Не нашлось более подходящего слова для велосипеда и на туркменском языке. Из Ашхабада в пески Каракумов я также отправился на «чертовой телеге».

В связях с нечистой силой меня подозревали и в Карелии. Там сплошные озера, а я проехал их напрямик по первому ноябрьскому льду. До этого у меня уже был опыт такого передвижения. На Байкале смотритель маяка подсказал, что зимой в Сибири удобнее всего ездить по льду. По его совету я пересек на велосипеде замерзший Байкал, а затем пробирался сквозь тайгу по скованным морозами руслам рек. Так что замерзшие озера в Карелии не были преградой. Скорее преградой был слух, будто едет по озерам на диковинном звере диковинный человек с железным обручем на голове. За обруч принимали лакированный ремешок, которым я повязывал длинные волосы, чтобы они не спадали на глаза. Я дал обет самому себе не стричь волосы, пока не закончу свое путешествие.

Слух о диковинном человеке на велосипеде дошел в Мурманск раньше меня. Когда я въехал на окраину города, меня остановил какой-то человек в валенках. Он оказался врачом по фамилии Андрусенко. Старожил Севера, он ни в каких чертей не верил, но то, что слышал обо мне, считал сверхъестественным. Врач потрогал мою меховую куртку, ботинки, а потом попросил разрешения обследовать меня. Я согласился. Он пощупал пульс, послушал легкие, постучал по спине и по груди и удовлетворенно сказал:

- У тебя, брат, здоровья хватит на два века!

Сохранилась фотография этой встречи. Я порой с улыбкой разглядываю ее: врач-атеист - и тот не сразу поверил, что я просто хорошо тренированный человек, увлеченный необыкновенной мечтой! Да, прав Альберт Эйнштейн: «Предрассудок труднее расщепить, чем атом!»

Три моих любимых героя - Фауст, Одиссей, Дон-Кихот. Фауст пленил меня своей ненасытной жаждой познания. Одиссей прекрасно выдерживает удары судьбы. У Дон-Кихота была возвышенная идея бескорыстного служения красоте и справедливости. Все трое воплощают в себе вызов общепринятым нормам и представлениям. Все трое давали мне силы в трудные минуты, потому что, отправившись в Арктику на велосипеде, такой вызов общеизвестному бросил и я.

Непривычное пугает и человека и зверя. Когда я пробирался по уссурийской тайге, моего велосипеда испугался... тигр! Зверь долго преследовал меня, прячась в кустах, грозно рычал, трещал сучьями, но так и не отважился напасть. Никогда тигр не видел такого странного зверя «на колесах» и предпочел воздержаться от агрессивных действий. У меня же тогда даже не было с собой ружья.

В дальнейшем я не раз убеждался, что все звери - в тайге ли, пустыне или тундре - остерегались нападать на меня именно из-за велосипеда. Их отпугивала его яркая красная окраска, блестящие никелированные спицы, масляный фонарь и трепещущий на ветру флажок. Велосипед был моим надежным телохранителем.

Страх перед непривычным инстинктивен. Я сам испытал его не раз во время путешествия. Особенно страшным для меня был день, когда я ушел из чума после операции. Я с трудом переставлял налитые болью ноги и был так слаб, что на меня осмелился напасть голодный песец. Это хитрый, злой зверек. Он обычно остерегается нападать на людей, а тут стал хватать за торбаса, которые подарил мне старик ненец. Я упал в снег, песец набросился со спины. Скинул его с себя, метнул нож. Но песец верткий, попасть в него нелегко. Стал доставать нож из сугроба - песец впился в руку, укусил. Все же я его перехитрил. Потянулся снова за ножом левой рукой, песец метнулся к ней, а я его правой - за шиворот.

Шкура этого песца потом путешествовала со мной до Чукотки. Я закутывал ею горло вместо шарфа. Но мысль о нападении песца еще долго преследовала, как кошмар. Я мучился сомнениями: уж не бешеный ли этот песец? Ведь они никогда не нападают на человека в одиночку! Или и вправду я так слаб, что песец избрал меня своей добычей? Как же тогда тягаться с ледовой стихией?

Я подготовил себя к путешествию только с расчетом на свои силы. Помощь со стороны оказывалась для меня просто помехой. Особенно остро я это почувствовал на борту ледокола «Ленин», затертого льдами у Новой Земли в Карском море. Ледовая обстановка в июле 1930 года была очень суровая. Путь к устью Енисея, куда ледокол вел целый караван советских и зарубежных судов за лесом, был закрыт льдами. Узнав об этом, я взял на фактории острова Вайгач старую лодку, отремонтировал ее, поставил парус и отправился с врачом и еще двумя попутчиками к месту «заточения» ледокола. Дойдя до ледовых! полей, мы высадились из лодки и добрались до борта корабля пешком... Часть пути все же удалось проехать на велосипеде.

Потом во время пресс-конференции, которую капитан ледокола устроил в кают-компании, я сообщил, что Глеб Травин не первый велосипедист в полярных широтах. Велосипед был на вооружении последней экспедиции Роберта Скотта к Южному полюсу 1910-1912 годах. Его использовали для прогулок на главной базе экспедиции в Антарктиде.

[ГРИНГО]

Привет. Это - Глеб Травин, знаменитый путешественник, кажется, из Псковской области. Он прошёл по северу России на велосипеде (кажется, есть книга "Человек с железным оленем"). Когда я начинал кататься собирал материал об этом человеке - нужен был идейный вдохновитель.

[AVA]

Да, Володя я выше поставил ФИО, не заметил, что не скопировал.

[AVA]

Он прошёл по северу России на велосипеде (кажется, есть книга "Человек с железным оленем").

Судя по карте, он проехал по всей границе СССР

[ГРИНГО]

Глеб Травин молодец - отчаянный одиночка. Но у меня, когда я начал кататься, идея была другая - как-то приобщить к путешествиям школьников. Я разные вещи перепробовал - и пешком ходили, и на лыжах и по воде. Но велосипед оказался самым живучим видом и самым практичным: на велосипеде можно проезжать довольно большие расстояния, забираться в довольно глухие места. Где только не были: сейчас вот едем с женой по Вологодской (Пермской, Ярославской, Ивановской......) областям, или смотрим американский вестерн, снятый в Аризоне (Юте, Неваде, Вайоминге....), я говорю - "о, мы здесь лагерем стояли с мальчишками", или: "О, в этой деревеньке у того-то дедка рыбка копчёная есть - с учениками именно у него покупали".

[ГРИНГО]

Судя по карте, он проехал по всей границе СССР

Да, судя по карте - да. Впечатляет его северная Одиссея - без дорог и по льду, да в 30-е годы. Его фото из путешествий - вообще за гранью. Когда кто-то из знакомых мне велотуристов пытается о себе в превосходной степени говорить, я понимаю, что этот человек не слыхал о Травине. Думаю Шмель о нём что-то должен знать - земляк, всё таки. 

[AVA]

Глеб Травин молодец - отчаянный одиночка.

Меня такие истории удивляют, тем какие смелые они! Как их ведет вперед сама идея, любовь к этой идеи. Это просто уму непостижимо...наверное такое "сумашедшее" увлечение чем либо и открывает в человеке совсем иные возможности!!!!

[AVA]

Но велосипед оказался самым живучим видом и самым практичным: на велосипеде можно проезжать довольно большие расстояния, забираться в довольно глухие места. Где только не были: сейчас вот едем с женой по Вологодской (Пермской, Ярославской, Ивановской......) областям, или смотрим американский вестерн, снятый в Аризоне (Юте, Неваде, Вайоминге....), я говорю - "о, мы здесь лагерем стояли с мальчишками", или: "О, в этой деревеньке у того-то дедка рыбка копчёная есть - с учениками именно у него покупали".

Искренне рад и за тебя и особенно за мальчишек....думаю у них после этого жизнь изменилась в лучшую сторону!!!

п.с. вспомнил слова дирректора школы "Мне бы еще пару таких преподавателей и у меня хулиганов-детей совсем бы не осталось...."

[ГРИНГО]

думаю у них после этого жизнь изменилась в лучшую сторону

В России не особо любят тех, кто выскакивает "из обоймы". Кому-то пригодилось
Я начал всю эту работу просто для того, чтобы на вопрос "кто вёл у вас в школе географию?", ученики не отвечали - "мужик какой-то", и ещё потому, что каникулы можно сделать чуть более интересными, и ещё потому, что когда речь шла о выборе специальности, я (от недостатка здравого смысла и практического (и другого ) ума) выбрал пед.

[AVA]

Я начал всю эту работу просто для того, чтобы на вопрос "кто вёл у вас в школе географию?", ученики не отвечали - "мужик какой-то", и ещё потому, что каникулы можно сделать чуть более интересными, и ещё потому, что когда речь шла о выборе специальности, я (от недостатка здравого смысла и практического (и другого ) ума) выбрал пед.

Думаю получилсь гораждо большее....Учитель, тренер остается с тобой на всю жизнь...Если он научил любить жизнь, мечтать, понимать, что можешь, можешь прожить ее интересно, достойно...что может быть важнее....

[ГРИНГО]

Как их ведет вперед сама идея, любовь к этой идеи. Это просто уму непостижимо...наверное такое "сумашедшее" увлечение чем либо и открывает в человеке совсем иные возможности!!!!

Не знаю, что влекло и вело Глеба Травина. Трудно сказать. У меня всё было гораздо проще. В детстве увидел пару фильмов с Гойко Митичем, мгновенно влюбился в индейцев, и именно в то же самое время индейцы Сиу в резервации Пайн-Ридж вступили в вооружённый конфликт с властями США. Об этом конфликте наше ТВ все два месяца говорили и рассказывали (фильм ещё есть об этих событиях - "Женщина-Лакота" называется). Вот тогда я, мальчишка, понял, что обязательно должен попасть в эту резервацию и познакомиться с лидерами ДАИ (Движения американских индейцев) Расселом Минсом, Денисом Бенксом, Леонардом Пелтиером и Верноном Белькуром. Зачем - точно не скажу, сам не знаю, в детстве отношение к жизни и всяким там событиям другое.  Наверное, хотел за свободу бороться.

В итоге - попал и в Америку и в другие страны, был и в этой резервации и не раз, с Расселом Минсом так и не встретился, а вот Денис Бенкс дважды приглашение высылал, с учениками был у них на закрытом Пау-Вау, встречался и с Денисом и с Белькуром. Денис подарил свою знаменитую серьгу, в которой он на всех фото, начиная с осады в Вундед-Ни. Пелтиер в тюрьме, но с братом его мы немало пообщались.

Хотелось всё своими глазами увидеть и всё. Все эти океаны, побережья, резервации, древние города и проч. Высокой идеи никогда не было, кроме как поделиться возможностью воплощать желаемое в действительное с учениками, коль случилось так, что я в школу попал. У большинства юных нет ещё какого-то прогматизма, деньги их ещё с потрохами не проглотили, да и само детство только один раз бывает, не всё же под ЕГЭ подстраивать.

Лук же так с тех детских пор и полюбил. В детстве с луком спал в обнимку. Он был вроде связи и с историей и с индейцами и с Робин Гудом. Когда вновь взял его в руки (несколько лет назад сразу после встречи с Валентиной Ковпан (была такая лучница, кажется, с Эммой Гапченко выступала)), понял, что детство, в его высоком смысле с идеалами и мечтами, никуда не уходит, такая же часть жизни, причём, не менее важная, чем все последующие годы.

А что касается мальчишек-хулиганов - я сам не ангел и ангелом никогда не был. Детское хулиганство - явление обычное (не знаю как в Москве, не работал, но у нас тоже народ не сахар). Мне проще с хулиганами общаться - от них хоть подлости поменьше - если их на свою сторону перетянуть получается......

Вот сегодня, например, заглянули два выпускника на тренировку. Они занимались у меня лет по пять каждый. Третий год как школу закончили. За одного я переживал  (он как раз из тех самых хулиганов)  - у него только бабуля на пенсии (рублей 10), с трудом но поступил в Саранск в универ на бюджет. Бабуля ему скребла какие-то деньги, я всё порывался на билет ему давать, но притормаживал это желание - не хотелось иждивенчество в нём воспитывать. Как он держался - не знаю, я боялся что сломается. Он нашёл работу и сейчас и учится и работает. С трудом, конечно удаётся ему удерживаться в универе, но удаётся. Да ещё по ходу соревнования выигрывать успевает. Не знаю к чему я это, просто мне не нравится, когда мальчишек делят в школе на хороших и плохих.

[Ханна]

КАВИ, Вы большой молодец. 
Вот после таких уроков и в голову не придет детям в школу с топором идти