В октябре... Вокруг света. С луком за спиной, на велосипеде верхом!

[ГРИНГО]

Кусочек рассказа я хочу привести. Я назвал его просто - "Яхта в Шанхай".

             Ему пришлось хлебнуть - и потерю родителей, (его отец ушёл к Каппелю, пообещав вернуться через две недели, его брат умер от воспаления лёгких, он сам воспитывался в детдоме, потом служил (под Гродно) до самого начала войны, был в плену, во французском сопротивлении, затем попал в лагерь советских военнопленных, из которого тоже бежал - один из охранников предупредил его о предполагаемых репрессиях. Дальше - его рассказ. Родом он - из наших краёв, откуда-то из-под Казани.

                         В ту же ночь я убежал. На запад к морю. Остатка денег хватило, чтобы добраться до Кале – большого порта на западном побережье Франции. Попросился матросом на английский сухогруз и почти сразу же ушёл в рейс.

                         Ещё в детдоме учитель гимнастики отмечал мой крепкий вестибулярный аппарат – я очень легко переносил качку и через три недели превратился в сносного матроса. Работы не боялся, и больше не было страха за жизнь. Морской воздух и хорошее питание восстановили мои силы. Матросы посмеивались над моим скудным английским языком, но я быстро и успешно осваивал его.

                             Несколько лет я плавал матросом. Мне пришлось избороздить всю Атлантику, я видел Столовые горы в Кейптауне, видел грязные воды Великого Ганга в Калькутте, и пресные Ла-Платы в Аргентине. Дважды проходил Магеллановым проливом в Тихий океан, навстречу бушующим ветрам, высаживался в Новой Зеландии в бухтах под самыми высокими вулканами Земли, в стране, где отары овец покрывают межгорные долины сплошь от края до края. Я видел южный берег Австралии удивительный и необычный. Он вставал сплошной стеной, высотой в полтораста метров. Огромные океанские волны, словно сменяющие друг друга высокие холмы накатывались своими пологими склонами на берег с бесконечным упорством. Они рассыпались с оглушительным грохотом о стену берега и исчезали без следа, словно проваливаясь в пучину.
Я перепробовал все заморские фрукты, видел китов и акул, видел кокосовые пальмы, растущие на белом песке загадочных островов. Я видел солнце, которое движется справа налево там, в южных морях. Мы бросали друг друга в солёную воду на экваторе, отмечая день Нептуна, и скажу тебе, - это было не самое плохое время в моей жизни, хотя все эти годы я мечтал о Волге, о её меловых горах и густых дубравах.

                              Я так много говорил на разных языках, что стал забывать русский язык, и внезапно испугавшись этого, стал ночами разговаривать сам с собой на языке, который был мне когда-то родным, старательно проговаривая слова и буквы и рискуя прослыть на корабле сумасшедшим.

                            Я зачерствел душой и считал, что никогда не смогу любить, но однажды все мои сомнения разлетелись в клочья. Мы надолго застряли в Шанхае – после очередного ураганного шторма была повреждена обшивка нашего судна. И здесь, недалеко от порта, на безлюдном широком пляже, я познакомился с грустной и нежной молодой женщиной. Она оказалась русской, хотя и выдавала себя за англичанку. Её родители бежали из России во время революции сначала в Сибирь, потом в Китай. Жили в Харбине, а затем переехали ещё дальше – в Тяньзинь, а затем в Шанхай.

                              Отец работал в порту и случайно погиб – сорвался трос, и его засыпало деревянными ящиками, а мама умерла от малярии совсем недавно. Элизабет осталась совсем одна, работала в английской компании машинисткой и к океану выходила каждый вечер. Любовь между нами вспыхнула ярким, слепящим солнцем, внезапно вынырнувшим из-за чёрных туч. Мне казалось, что я хватаю охапками звёзды и кидаю их словно цветы к ногам любимой. Я ушёл с корабля и устроился докером в порт. Мы сняли комнату в небольшой гостинице и счастливо прожили целый год. Она называла меня Сашуней, как когда-то мама.

                      Наша счастливая жизнь оборвалась внезапно, как сон. Однажды меня неожиданно вызвали к руководству и потребовали документы. До сих пор они спасали меня, я привык к своему новому гражданству и всем представлялся как француз. Здесь же, проверив мой паспорт, мне неожиданно назвали моё русское имя. Откуда оно им стало известно – я до сих пор не знаю. Скорее всего, произошло просто какое-то нелепое совпадение. Нельзя злиться, или попусту жалеть – так можно сгореть без остатка очень быстро. Я не виню никого. Так уж получилось. Не думаю, что человек способен изменить свою судьбу.
               
                                                     Меня должны были сдать кому-то в русском посольстве для возвращения в Союз, но я опять бежал. Я успел забежать домой, и предупредить Элизабет о своём поспешном бегстве.
-  Вернусь, обещаю тебе! – я крепко обнял её и посмотрел в глаза. Никогда не забуду её взгляда! Она прощалась со мной, словно прощалась с самой жизнью. Она любила меня и в тот миг прощалась со мной навсегда.

                                  Я знал, что покидаю самого дорогого мне человека, но я не мог подвергать её жизнь опасности – моя собственная жизнь опять не стоила ломаного гроша. Может быть, всё сложилось бы хорошо не беги я, но так я навсегда бы простился с Элизабет, а, убегая, я твёрдо верил в своё возвращение.

                             Я пробрался в порт и тайком сел на судно стоящее под панамским флагом. Вскарабкался по якорной цепи и спрятался посреди ящиков и мешков прямо на верхней палубе. Наутро мы вышли в море и отправились на восток.
 
                              Обнаружили меня на второй день пути. Тут же доставили капитану – человеку высокого роста с каким-то квадратным, широкоскулым лицом, сутулыми плечами и мутным, расплывчатым взглядом. Пришлось объяснять отсутствие документов, необходимость побега из Шанхая.
 -  Оставайся на корабле, - сказал он по окончании нашего разговора, - но в первом же порту ты покинешь судно, - его голос показался мне острым, как лезвие бритвы, а слова скрипели, словно битое стекло под ногами. - Мне не нужны лишние проблемы.

                          Я снова плыл через Тихий океан, но сейчас я всё дальше удалялся от Элизабет. Работал много – хлеб матросу достаётся нелегко, но кормили прилично, как всех.

                         Высадили в Панаме, в Рейнбоу. Денег не было – я бежал из Шанхая очень быстро, не успев запастись ни деньгами, ни одеждой, а океан пересёк, работая за еду. Нанялся на рыболовецкую шхуну матросом и тотчас же ушёл в рейс. Здесь с меня не спрашивали документы – они никого не интересовали. Вся прибыль от улова уходила владельцу шхуны, мне же платили по договору. Не очень много – иммигрантов вообще не жалуют деньгами, ни в Панаме, ни в Америке. Мы ходили на юг, к Галапагосам, и на запад к Клиппертону. Шхуна была крепкая, но дважды во время шторма мы чуть было не пошли ко дну. Один раз чудом миновали рифы у безымянного островка, скальными зубами едва выступающего из воды, а второй раз во время неудачного манёвра волна ударила в корму, в результате сотрясения заклинило винт двигателя и только опыт штурвального спас нашу маленькую команду от неминуемой гибели.

                              Целый год я копил деньги. Я надеялся добраться до Америки и с американским паспортом вернуться в Шанхай.

                     

[ГРИНГО]

                                 Мне повезло – я сумел добраться до Нью-Йорка на американском судне. Америка встретила не очень ласково. Плевалась дождём осень, грязные серые облака обнимали небоскрёбы Манхаттена, а океанские волны вяло накатывали на пустынные длинные пляжи. Пограничники долго расспрашивали меня, равнодушно заполняя какие-то анкеты, а затем отправили в иммиграционный центр. После нескольких проверок я получил право на работу, но прошло ещё целых два года, прежде чем я получил гражданство. Все два года я прожил в Нью-Йорке.

                                 Найти здесь работу было нелегко. Помню, как я шёл по улице, заглядывая в каждый магазин. Я готов был работать кем угодно, но все места были заняты, а деньги платили очень небольшие – хозяева считали каждую копейку. Устроился на какой-то склад.

                                        Я работал в паре с итальянцем. Мы разгружали продукты с грузовиков, перетаскивали их вручную на склад, а потом со склада развозили по магазинам. Работы было очень много, но вместо четырёх рабочих, хозяин держал двоих, а платил вдвое меньше положенной суммы. Работать приходилось много, по четырнадцать часов в сутки, но иначе было просто не выжить. Я снимал койку в двух кварталах от магазина, после работы приходил, падал без сил и всё ждал и ждал решения иммиграционного суда. Наконец я получил паспорт и стал гражданином США по имени Алекс Шатрон.

                                          Я нашёл другую работу – стал таксистом, гоняя машину не только по Нью-Йорку, но и возя пассажиров далеко за Гудзон. Шанхай стал понемногу забываться. И моя жизнь стала казаться мне итальянской пиццей с непонятной начинкой, в которой всё очень плотно смешалось и слепилось. Иногда жизнь казалась мне долгим, беспокойным и тяжёлым сном. Я спал, ел, крутил руль, смеялся, вёл разговоры, но мне чудилось, что вот-вот всё закончится, я проснусь, встряхну головой и всё забуду.

                                 Кем мне только не пришлось побывать! Я валил лес в Канаде, работал ковбоем в Техасе на ранчо. Перегонял стада в Колорадо, выращивал пшеницу и маис в Небраске, мечтая построить свой дом и ранчо, но тут ударил сельскохозяйственный кризис. Новые технологии вытеснили старых работников, умевших работать на земле по-крестьянски, сломали устоявшийся уклад. А я вновь бросил всё и пошёл дальше на запад. Неожиданно опять захотелось увидеть море и корабли, услышать вкус солёного воздуха и крик беснующихся над волнами чаек. 

                          Так я попал в Сан-Франциско. Работал грузчиком в порту, рабочим на стройке, но однажды случайно мне пришлось починить шкаф старинной работы хозяину нашей строительной бригады. Моя работа понравилась, и я получил заказ на ремонт целого мебельного гарнитура. Работа оказалась прибыльной. Я бросил стройку и открыл своё дело. Занялся изготовлением мебели, с удовольствием вспоминая когда-то любимую мной работу. Сейчас у меня большая мастерская, несколько магазинов, свой дом и жена, которая много моложе меня.               

                      Когда-то в моей детской комнате на стене висела карта, и учитель рассказывал о далёких странах и разноцветных морях. Я представлял себя, то отважным капитаном, стоящим на палубе, равнодушно взирающим на огромные злые волны, то бесстрашным офицером, не боящимся врагов и диких зверей. Я надеялся в будущем обязательно поплыть на корабле навстречу солнцу. Мне казалось, что только там за горизонтом можно найти настоящее счастье. Теперь-то я знаю, чего стоили те мечты.
Всю жизнь я прожил как оторванный от ветки листок, который неприкаянно несётся по ветру, но едва коснётся земли – оживает, словно наполняется соками. Его подхватывает ветер – он опять летит, опять сохнет на ветру. Но снова прирастает, вот в чём чудо!
     
                                     Сейчас я уже не знаю, кто я есть на самом деле. Была ли у меня родина, существовал ли вообще тот мальчик на свете – мальчик по имени Александр Шатров. Я понимаю, что не в силах человека предугадать, или изменить судьбу. Но сейчас у меня вновь появилась мечта. Я мечтаю купить яхту и отправиться в плавание за океан в Шанхай. Я знаю что там, каждый вечер на закате солнца на пустынный пляж приходит женщина. Она смотрит вдаль и ждёт.

P.S. Американцы, даже если это русские американцы - чудной народ. Этот рассказ -  правда, которую я , благодаря своему излишне эмоциональному характеру, пропустил через себя

[лесник]

Американцы, даже если это русские американцы - чудной народ.

Спасибо за рассказы, замечательно описываете!
А можно поподробнее в чем чудность американцев заключается.

[ГРИНГО]

А можно поподробнее в чем чудность американцев заключается.

Слову данному верят. То есть в договоре достаточно данного слова. Бумага имеет второстепенное значение (в договорах между простыми людьми). Настоящие американцы уважают свободу - там, на западе Америки я видел по-настоящему свободных людей. Свободных от комплексов (любых - политических, идеологических и проч.), от слова "не могу". Правда для них важнее идеологии.

[AVA]

Эххх...ну неужеле он так и не приплывет в Шанхай, а она так и не встретит
Спасибо, Володя.....очень приятно было прочитать эту историю жизни....хороший кстати вышел бы сценарий для голливуда.....

[Вадим Горбунов]

   Сильно написано!  Можно смело ставить в один ряд с работами мэтров.     Спасибо. Обогащает.
 

[лесник]

Свободных от комплексов (любых - политических, идеологических и проч.), от слова "не могу".

Спасибо. Вот это интересно в них.

Эххх...ну неужеле он так и не приплывет в Шанхай,

Да, трогает. А у нее адрес постоянный был, он письма ей не писал?

[ГРИНГО]

Эххх...ну неужеле он так и не приплывет в Шанхай, а она так и не встретит   
Спасибо, Володя.....очень приятно было прочитать эту историю жизни....хороший кстати вышел бы сценарий для голливуда.....

Пожалуй. Мне было интересно то, что он не бросал эту идею несмотря на возраст и достаточно молодую жену. Это, скорее всего и называется тем, что звучит "мечта умирает последней". 

[ГРИНГО]

Сильно написано!  Можно смело ставить в один ряд с работами мэтров.

Благодарю. Есть у меня ещё одна вещица. Сейчас я её отыщу и выставлю

[ГРИНГО]

А у нее адрес постоянный был, он письма ей не писал?

К тому моменту, когда он рассказывал никаких адресов не осталось. Он всё время говорил про берег, песок на берегу и её волосы, которые треплет ветер. Когда заходило солнце, он смотрел на него, и говорил: "она там, в той стороне, откуда плывут эти сухогрузы...."

[ГРИНГО]

Без страха и упрёка….

       
                               ...Мой первый поход с детьми состоялся вскоре после службы в армии, и произошло это почти случайно. Мама очень опасалась за Серёжку - моего младшего брата. Он, к моему приходу со службы достиг самого «проблемного» - четырнадцатилетнего возраста, рос вольно и, как говорила мама, совсем отбивался от рук. Мне никак не хотелось терять его вот так, ни за что, ни про что. К тому же где-то в глубине души теплилась надежда продолжить учительскую династию – до армии я никак не решился поступить в педагогический – слишком уж серьёзным считал подобный выбор, слишком серьёзной считал профессию учителя. «Попробую», - решил я, - «родных воспитывать труднее, чем чужих, и если с ним получится, то…, может быть и сгожусь я для этой профессии». Я решил начать работу с братом с физкультурных занятий – ничто так  не сближает, как совместный труд  и совместные тренировки и походы.

[ГРИНГО]

                            Едва сбросив армейский китель, я повёл Серёжку на первую тренировку. Спустя неделю, или две мы бегали на зарядку уже полновесной командой – его друзья не пожелали отстать от нас. Та весна утвердила направление моей последующей жизни: я окончательно выбрал учительство своим основным делом.
[ Гостям не разрешен просмотр вложений ]  

                              В том первом походе нас было немного, человек шесть. Наладив велосипеды, мы три дня крутили по лесным и полевым дорогам района, пытаясь забраться в один из дальних его уголков. Ехали, то объезжая заросшие хилыми берёзками моховые болота, то карабкаясь по склонам меловых холмов всё дальше и дальше. Останавливались в удивительных своей нехитрой красотой местах, варили кашу, слушали вечерний разговор сосен и дубов. Мне как-то легко удавалось находить общую тему для разговора со своими юными спутниками, было интересно вместе с ними рассматривать карту, фотографировать встретившиеся на пути интересные места, а сама поездка представлялась короткой географической экспедицией. Вот так, именно с того самого лета началась моя работа с детьми. Я пытался помочь брату, а случилось так, что он своими «загибами» помог выбрать работу мне.

                                       Ещё в детстве я как-то выделил для себя из школьных уроков географию. Я полюбил не школьный урок, хотя и учебник, и глобус свою пассивную роль сыграли. Я полюбил запах талого снега, шелест дождевых капель, стекающих по листьям дубов и лип, плеск воды на перекатах вызывающих чувство какого-то непонятного мне счастья. А ещё при слове «география» чудилась исчезающая далеко вдали в туманной дымке дорога и зовущие за собой просторы Земли.

                    Мама, зная это увлечение, приносила из библиотеки книги, которые разжигали интерес. Дефо, Паустовский, Сетон-Томпсон, Ефремов…. Она одобряла мои походы в лес, хотя очень волновалась, если я где-то случайно задерживался. У нас была с ней договорённость – возвращаться к определённому сроку. Я всегда, всю жизнь старался выдерживать эту договорённость. Даже во время путешествий по дальним странам старался успокоить её телефонным звонком. Иногда это стоило довольно большого труда – не из каждого «медвежьего угла» было возможно дозвониться до российской глубинки – однажды, чтобы позвонить в срок я сделал «крюк» в сто шестьдесят километров.


                         Как-то (я тогда ещё учился в классе восьмом) с одним из друзей мы пошли с ночёвкой в лес. Дело было в сентябре, но погода стояла по-летнему тёплая. Мы уговорили родителей, взяли с собой хлеба, прихватили по плащу, по тёплому свитеру, по удочке и субботним вечером отправились в облюбованное местечко на приткнувшуюся почти к самой реке полянку. Опыт организации подобной ночёвки был только книжный, но шалаш мы построили довольно быстро – связали несколько жердей, переплели их ветвями и травой. Внутрь натаскали опавших листьев, перед входом разложили костёр. Рыбачили дотемна, и хоть улов был небогатый – всего лишь четыре пескаря, сварили уху.

                                Долго сидели у костра – пока не сожгли огромную кучу заготовленного впрок сушняка. Жарили хлеб, разговаривали вполголоса, время от времени прислушиваясь к звукам ночного леса, следили за улетающими в чёрное небо искорками. Полянка была крохотная, окружённая со всех сторон деревьями, да и от посёлка было довольно далеко – километра четыре, поэтому костра нашего даже с Никольской горы было не разглядеть. А мама, оказывается, поднималась по темноте на гору, пытаясь высмотреть далёкий огонёк. Волновалась за меня, за моего друга. Об этом она мне рассказала, спустя несколько лет. Вот ведь – волновалась, даже где-то была против моих идей, но не запрещала, а, наоборот, помогала. Причём помощь она оказывала самую, что ни на есть, существенную, может быть, главную! Помогала приобрести самостоятельность, помогала накапливать уверенность в своих силах, способностях. И никогда ничего не запрещала, понимая, что запретом можно погубить всё – и стремления и мечты, и установившиеся хорошие отношения. Она считала, что опыт - личный опыт, это лучший учитель.

[ГРИНГО]

                          Кстати, сама ночь тогда прошла нормально, но утром ударил мороз. Вся поляна покрылась инеем, взятые из дома плащи совсем не спасали от холода. Мы, дрожа, бегали по зарослям, собирая сухие сучки для костра, чтобы хоть как-то отогреться перед возвращением домой – очень уж не хотелось признаваться в своей промашке.

                                      Накануне мама предложила взять с собой одеяло, картошки и банку консервов, но куда было деть напыщенную тупость: это ведь я перечитал десяток книг о путешествиях в лесу, а не она, это я себя считал докой в лесной жизни.

-  Консервы не нужны, мы наловим рыбы, вместо картошки накопаем стрелолиста, а от холода спасёт костёр – эвенки, так те зимние ночи у костра коротают, - снисходительно ответил я на её предложения и предостережения.

                                  Теперь я бегал по лесу, стараясь унять бившую меня крупную, нескончаемую дрожь, поминутно засовывая пальцы то в рот, то под мышки, и никак не мог согреться. Потом сидел у самого огня, рискуя обжечься и опалить себе лицо. Очень хотелось есть. Хлеб мы съели накануне, остатки ухи выгребли тогда же. Идти копать клубни стрелолиста (растение, растущее по берегам рек), было делом безнадёжным и просто опасным: в такое холодное утро лезть в воду можно было лишь от великой нужды.
                                 Пришлось признать поражение – едва отогревшись, мы с другом потащились домой. Как я благодарен маме – она ни словом, ни жестом не напомнила мне о промашке, пощадила самолюбие. Она встретила горячим чаем, вкусными, горячими пирожками и неизменно добрым взглядом:
-  Ну, доволен, что ли? – наливая третий стакан чая и подкладывая поближе ко мне сахар и варенье, спросила она. Я махнул головой и попытался спрятать взгляд. 

                                 Раз мы приехали на несколько дней в Санкт-Петербург, тогдашний Ленинград – мама любила устраивать подобные поездки-экскурсии на летних каникулах. Я закончил шестой или седьмой класс. Поездка была интересной. Мы бродили по улицам города, ходили по музеям и театрам. Мне тогда особенно понравился Музей антропологии и этнографии и в предпоследний день я попросил разрешения ещё раз сходить в этот музей.

-  Иди, - сказала мама, - через дорогу осторожнее, по городу не заблудись.

                                Она, на всякий случай написала на листке бумаги адрес своей подруги, у которой мы остановились и номера маршрутных автобусов. Сама же с Сергеем, моим младшим братишкой, ушла в Эрмитаж. Часа два или три я бродил по музею, зарисовывал луки и стрелы,  а затем в одиночку добирался в дальний жилой район. Для городского человека это, естественно, не подвиг, но для меня – жителя маленького населённого пункта, подобные уроки были не только возможностью на практике натренировать умение сориентироваться в незнакомом городе, они помогали приобрести чувство самостоятельности, и некоторой независимости.


                                Мама понимала меня с полуслова. В детстве и потом, когда я стал много старше, я без боязни мог поделиться с ней не только радостью или какой-то жизненной неудачей, я мог поделиться даже самой нелепой мечтой.

-  Нелегко тебе придётся, - сказала она однажды.

                               Я тогда только что вернулся с Дальнего Востока, где почти целый сезон мы с другом Владимиром работали в лесоустроительной партии. Мама слушала мой рассказ, но не особо удивлялась выпавшим нам приключениям и трудностям: она уже поняла, что ей придётся как-то мириться с этим моим желанием не сидеть дома. 

- Нелегко тебе придётся. Запросы уж больно у тебя к жизни высокие. Да и самой жизни хватит ли на всё? – она посмотрела на меня, подумала и добавила:

-  В школе тебе место. Где тебе ещё удастся реализовать свои идеи, свои мечты?

                    Она оказалась права и здесь. Именно в школе пригодился мой интерес к путешествиям, к природе, и сейчас я вспоминаю с благодарностью и этот её совет.

[ГРИНГО]

                            И поэзию по-настоящему открыла для меня именно она. В детстве я считал стихи и песни Рождественского, Визбора и Окуджавы народными – так часто приходилось их слышать. Гости (а у нас частенько собирались друзья мамы и отца), легко подхватывали эти песни, радовались чему-то, а иногда азартно обсуждали стихи этих и других поэтов.

                               На таких посиделках я впервые услышал об Исае Тобольском, И если первое знакомство с песней пошло от отца, то уважение к поэзии, литературному, а затем и учительскому труду у меня от мамы.   

                       Мама была настоящая женщина – красивая, добрая, тонко понимающая человеческие отношения. А ещё мама любила жизнь. Любила жадно, каждый день жизни, каждый её час. Время не существовало отдельно от неё, не проходило мимо, не коснувшись. Я думаю, что отчасти причиной тому была книга. Мама не мыслила своей жизни без книги, читала до последнего своего дня. Она и меня не просто приучила к чтению, она привела меня в этот мир, подарила мне само это счастье брать в руки книгу, открывать её, беседовать с автором. Время от времени она сама мне зачитывала или стихи, или какие-то строки из прозы, и мы обсуждали их.

                          Она любила открывать для себя людей. Писателей, художников, поэтов. Так было и с её любимым автором – Исаем Тобольским. Познакомилась она с ним (конечно, не с ним самим, а с его творчеством) случайно. На вокзале, ожидая поезда, перелистывала книги в газетном киоске. Взяла один сборник, открыла, начала читать – не понравилось. Взяла второй сборник, третий. Этот, третий сборник - неказистая на вид книжица - захватил. Она его открыла посередине, начала читать и не смогла остановиться – дочитала стихотворение до конца. Опять закрыла и вновь открыла на другой странице. Начала читать – и опять её поразила глубина и сила слова поэта.
«Исай Тобольский, кто это? Почему раньше я не слышала о нём ничего»?

                              И то верно – со школьной скамьи мы знаем Великих – Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Бунина и других, чаще тех, кого с нами нет давно и, либо мало знаем, либо совсем не знаем современников. Словно не желая знать. Либо мы, а точнее – большая часть живущих на Земле людей не верим, что среди наших современников могут быть Великие, либо купаемся в собственной значимости.

                              Я не могу сказать, что Исай Тобольский стал и моим любимым поэтом. Не могу, но именно он заставил меня остановиться и оглядеться по сторонам, помог услышать людей, которые живут рядом, в одной стране со мной, в одном краю, и которые пытаются что-то сказать.

                               Где-то я слышал выражение, что автор – писатель (если, конечно, он настоящий писатель), пишет произведения своей собственной кровью. Думаю, это так и есть, ведь в каждой его работе остаётся живая частичка сердца. Человека уже нет, а его мысли, его взгляд на окружающее, его энергия остаются. И это очень важно. А у поэтов, к тому же, есть особое преимущество: стих по своему воздействию более силен, чем слово сказанное прозой, поэт (я имею в виду настоящего поэта), в восьми строках может сказать всё.

                            Теперь та самая книга Исая Тобольского всегда со мной. Как талисман, как доказательство величия сложенного в стих слова. Где бы я ни был, я открываю её и читаю с любой строки. И точно так же как и мама, с удовольствием беру книги стихов в киосках, магазинах, беру, в надежде увидеть что-то настолько же хорошее и сильное.

[ГРИНГО]

                                 Мама никогда не копила деньги. Не откладывала их впрок, на будущее, на «чёрный день» - она всегда считала, что жить надо сейчас, а не потом, в будущем. Потому-то летом мы всегда куда-нибудь ездили – то в Ленинград, то в Подмосковье, то в Плёс, то в Крым. Мы могли, например, выйти на станции в Рязани и поехать в музей Есенина, или обсуждать с ней некрасовского деда Мазая на пути в Кострому.

                          Последние несколько лет она радовалась каждому новому дню. Ранним утром выходила ко двору и, чуть прищуривая глаз, смотрела на восходящее солнышко. Смотрела на дома, на редких прохожих, на далёкий, поросший берёзками водораздел, одинаково приветствуя и осенний дождик, и колючий снег. «Какое счастье», - говорила она, - «я встречаю ещё один день».

                                      Мама тяжело болела и долго боролась со своей болезнью. Последнее что она прочитала – мой очерк о любви, напечатанный в журнале «Физкультура и спорт». Ей уже трудно было не только разговаривать, но и читать, но она и прочла, и поговорила со мной о литературе, о жизни, о наступающей весне, увидеть которую, ей, к сожалению, уже было не дано. И она, и я знали это. Я сидел рядом, слушал её голос, понимая, что она прощалась не только  со мной, но и с самой жизнью.
-  То ли мне приснилось, то ли почудилось, то ли наяву это было, - едва заметно улыбнувшись и охватывая меня взглядом, произнесла она, - но только пошла я легко-легко, и ничего у меня не болит…

                 Мы долго сидели молча.
-  Погладь меня, - попросил я, едва сдерживая слёзы.

                      Мама с трудом подняла руку и провела ладонью по моей голове, по волосам. Рука скользнула по плечу и опустилась вниз….




….Что бы я ни делал, где бы ни находился, какое бы решение мне не предстояло принять, мысленно я обращаюсь к ней – тому человеку, который подарил мне жизнь, который всегда со мной, каждый день, каждый миг….

[ГРИНГО]

 Я писал о том, что бывали разные встречи в пути. Одна такая произошла в Южной Дакоте, в самом центре резервации Сиу Пайн-Ридж.

        Пустынная дорога лениво карабкаясь по склонам голых холмов,, исчезла вдалеке, теряясь в унылой прерии. Солнце медленно, словно нехотя садится за горизонт, и искажённые тени от редких сосен сливаются с серыми обломками скал. Где-то вдалеке торопливо затявкал койот, ему ответил другой, неожиданно завершая лай протяжным, высоким воем. Воздух стал прозрачным, расщепляя на отдельные звуки все, что способен уловить слух.

                        Беспокойный крик коршуна замер в вышине. Лёгкий, словно дыхание ветер шуршит крупнозернистым песком, перенося его с места на место. Сухие стебли травы, у кромки дороги бьются друг о друга, с чуть слышным скрежетом, лишь солнце бесшумно прячется за темнеющую впереди горную цепь. Некоторое время оно ещё цепляется за склоны, пробиваясь горящим огненным лучом сквозь глубокие седловины, но борьба эта длится совсем недолго. Гаснут тени, трава сливается цветом с полотном дороги, становится прохладно и неуютно.

              Надо искать место для палатки - пора останавливаться на ночлег. Пологие стены ложбин, выскобленных ветром, вряд ли дадут возможность спрятаться от постороннего взгляда. Уйти же дальше в прерию не позволяет туго натянутая колючая проволока. Она тянется вдоль серого полотна, тщательно повторяя все изгибы дороги, словно удерживая её в жёстких когтистых лапах. Велосипед едет вперёд с натугой, устало, будто чувствуя скорое завершение дня.

                          Неожиданно до слуха доносится странный шум, похожий на сухой, рвущий горло кашель. Он то пропадает, то вновь прорывается с новой силой, превращаясь в неровный рокот двигателя старой машины. Вначале мне кажется, что это далёкий порыв ветра, но внезапно из-за поворота выкатывает старый облупленный рыдван, старше меня возрастом, но ведомый твёрдой рукой, и я слышу близко-близко натужный треск старой поршневой системы. Чихнув, словно удивившись, увидев одинокого велосипедиста, пикап резко выруливает на мою сторону и останавливается, перекрыв мне путь вперёд. Притормаживаю и спрыгиваю с велосипеда - индейская резервация, это особый мир. Здешние жители не любят белых, им не важно - русский, американец. Белые - источник всех бед в резервации. Здесь действуют свои законы выживания, и вряд ли будет правильно пробиваться с боем.

                       Из машины появляются двое. Индейцы. Первый,  несмотря на вид страдающего с похмелья человека,  неуловимо легко для моего глаза, бесшумно, словно тень выскользнул из машины, мгновенно очутившись чуть сбоку от меня. Замер не шелохнувшись. Другой, высокий, под два метра парень оставил руль и вышел навстречу мне, шаря цепким, режущим взглядом по моему лицу, фигуре и вещам. Его густые и длинные, словно грива лошади волосы рассыпались по могучим покатым плечам, подбородок широкого лица надменно приподнялся вверх. Неожиданно он мне причудился обнажённым, в одной набедренной повязке на раскрашенном голом смуглом теле с винчестером в одной руке и с кривым острым ножом, на лезвии которого темнеют следы запёкшейся крови в другой. Показалось, что он готов броситься вперед с диким, варварским криком. На миг я словно очутился на Дальнем Западе конца девятнадцатого века. Я недоуменно вздрогнул, услышав фразу на английском языке:
 
-  Хорошее у тебя перо, большое, - он указал рукой на мой руль. Я даже не сразу сообразил, о чём идёт речь, и лишь проследив за его жестом, мысленно поблагодарил индейца Мата за подарок - огромное перо орла, висящее на длинной крепкой нити и привязанное к стержню руля. Мат  подарил мне его накануне отъезда.
 
                         Перо для индейца хороший знак, понятный. Как хлеб-соль для русских, «Марсельеза» для французов, или имя Мао Цзэдуна для жителя Китая. Сейчас я находился в самой известной резервации. Лет тридцать назад её жители объявили войну государственным чиновникам, силой захватили один из посёлков резервации и целых два месяца с оружием в руках отбивались от федеральных войск. Правительству как-то удалось их утихомирить тогда, но, видимо, неприязнь к непрошенным гостям осталась.


                                     Говорить что-то о географических целях маршрута бесполезно. Скорее всего, это ничего не даст - вряд ли они знают о существовании географии вообще - во многих школах Америки предмета с таким названием просто не существует. Но мне надо им объяснить, что я не американец, может быть, этот факт изменит их взгляд на нашу случайную встречу.

- Я из России, - моё объяснение больше похоже на оправдание. Они молчат в ответ, лишь высокий сузил глаза, продолжая пристально рассматривать меня. – Люди моей страны хотят больше узнать о вашем народе, о жизни коренных американцев.
       -  Да, хорошо. - Вряд ли они поняли меня, едва ли слышали что-то хорошее о России. Скорее всего, их познания ограниченны телерепортажами о войне в Чечне и о прошлогодней, холодной и снежной зиме в Сибири.

-  Хорошо, -  повторил длинноволосый, плотно сжав губы и демонстративно кивнув несколько раз головой.

                                   Второй индеец что-то отрывисто сказал своему спутнику на местном наречии. Голос оказался хриплым и глубоко гортанным, словно говорит человек с больным горлом. Казалось, слова еле-еле прорываются наружу. Глубоко посаженные глаза его, не отрываясь, пронзительно буравят меня, подбородок приподнялся, а тонкие губы большого рта опустились вниз.

-  Мой друг говорит: «Хорошо, пусть едет. Никто не тронет тебя. Здесь живут замечательные люди и это очень хорошая страна».

-  Благодарю, - я не мешкая сажусь в седло и что есть силы, разгоняю велосипед.

                            Пытаюсь подавить желание оглянуться. Не удаётся, какое-то смутное беспокойство заставляет обернуться назад. Индейцы стоят у своего автомобиля и, не отрываясь, смотрят мне в след. Похоже, они что-то обсуждают? Или мне кажется?
 
                            Холодный страх закрадывается под куртку, щекочет лопатки, превращает в кисель мышцы. Он лишает плавности и лёгкости движения. Кажется, что я кручу педали, на прикреплённом к полу тренажёре, такой тягуче медленной кажется скорость. 

                              Ухожу за поворот и мало-помалу успокаиваюсь. Быстро темнеет. Ура! Вправо уходит неглубокий, но сплошь заросший кустарником овраг, это моё спасение! Останавливаю велосипед, спрыгиваю и воровато оглядываюсь по сторонам. Вроде бы никого нет. Быстро ухожу с дороги, не обращая внимания на колючки. Голый кустарник – плохая защита, но едва ли мне найти что-то более подходящее сейчас. Ветви хлещут по рукавам куртки, по сумкам, но меня это не останавливает. Натягиваю капюшон куртки на голову, наклоняюсь вперёд, чтобы защитить лицо и шаг за шагом удаляюсь от дороги. Забираюсь в самую гущу зарослей, прижимаясь вплотную к изгороди, и молниеносно разгружаюсь. Жаль осень, жаль нет листьев!

                                    Устанавливаю свою маленькую палатку и несколько минут старательно маскирую её – рву пучки травы и закидываю ими тент, горсть за горстью кидаю пыльную землю на стенки. Укладываю рядом велосипед, прикрывая на всякий случай все никелированные детали лоскутами ткани от случайного света фар.

                                        Койоты появляются неожиданно, вырастая, словно из-под земли. Передвигаясь словно тени, они окружают мою стоянку с трёх сторон. Отчаянный вой разносится над оврагом, койоты словно рвут воздух на части – они чувствуют себя хозяевами, тотчас угадывая мой страх. Этих пером не купишь! И отогнать их не получится, наглость их безмерна. Они выдают меня с головой! Ладно, будь, что будет. Я достаю термос, бутерброды и, махнув на всё рукой, сажусь ужинать. Отщепив кусочек колбасы, перекидываю через колючую проволоку. Кидаю ещё и ещё. Вой неожиданно смолкает.

-  Ну и хорошо, - шёпотом говорю я сам себе, - тишина, всё-таки лучше.

                                Ужин закончен. Прячу в сумку остатки еды, лишь термос зачем-то остаётся в руке. Открываю вход, забрасываю внутрь палатки спальник, затем выпрямляюсь и ещё раз прислушиваюсь. Ветра нет. Воздух, словно застывает в ожидании ночного мороза. Звёзды бесшумно падают с чёрного неба, проваливаясь куда-то, словно в бездну.  Наклоняюсь, чтобы нырнуть в палатку и почти сразу бросаюсь плашмя на траву: из-за поворота вырывается знакомый рокот, свет фар рвёт темноту, и через несколько мгновений на дороге появляется расплывчатый силуэт пикапа. Подняв тучу пыли, он резко встаёт на обочине, в пятидесяти метрах от моей стоянки. Шум двигателя обрывается, будто захлебнувшись на середине, фары гаснут, до слуха доносится щелчок ключа зажигания. Тишина оседает, словно пыль, давит на барабанные перепонки, замирает в злорадном напряжении.

                               Секунда тянется за секундой. Сколько они будут так сидеть? Минуту, десять? Стараясь сдержать дыхание, открываю рот, сжимаю и разжимаю несколько раз веки – солёный едкий пот разъедает глаза. Чего они ждут? Испытывают мою выдержку? Скрадывают словно волки оленя?

                                 Двери открываются резко и неожиданно, почти сразу кустарник прошивают струи карманных фонарей. Незваных гостей уже не двое, а четверо и слова их коротких фраз отчётливо слышны. Не зря я насторожился при встрече, не зря, они ищут одинокого велосипедиста! Может быть, пытаются таким образом позвать в гости? Вряд ли.

                             Страх заставляет ещё плотнее прижаться к земле и замереть в неподвижности. Прикрываю веки – вдруг меня выдаст блеск глаз! Тошнота от живота подступает к горлу, лишь усилием воли я заставляю себя лежать на месте, а не броситься по-заячьи прочь, не выбирая дороги.

                         Индейцы застыли, словно чёрные неподвижные статуи. Фонари замерли в руках. 
«Небо чёрное. Луны нет», - неожиданно пробивается откуда-то из глубины сознания мысль, - «они чувствуют, что я где-то рядом, но наверняка этого не знают, а в кусты лезть не хотят - слишком надеются на свет своих фонарей», - я сглатываю слюну. «… Однако вестерн…». 

                Один из индейцев что-то негромко сказал. Голос гортанный. «Значит этот второй у них тут за старшего. Духовный, так сказать, лидер». Фигуры зашевелились, словно с нетерпением ждали этого сигнала и медленно пошли к машине, что-то обсуждая. Понять, о чём они говорят, я не могу: слишком сильно бьёт в висках кровь, заглушая голоса. Они какое-то время возбуждённо доказывают что-то друг другу, затем, полоснув напоследок ярким светом фонарей по кустам, садятся в пикап и уезжают. Треск двигателя вновь растворяется в ночи.

                   Несколько минут я продолжаю лежать, затем медленно сажусь и замираю в каком-то оцепенении, не в силах пошевелиться. Открываю термос и наливаю в кружку горячего чая, затем, пытаясь унять мелкий, противный озноб подношу её к губам. Глоток. Тепло расходится по телу. Пью ещё и ещё.
Взгляд цепляется за звёзды. Они рассыпались по небосводу, словно кто-то накидал не жалея горсти разноцветных искрящихся самоцветов. Небо кажется необычайно чужим - холодным и негостеприимным.

                      Неуклюже заползаю в палатку, застёгиваю «молнию» входа и тщательно укутываюсь – ночь обещает быть холодной. Сон приходит не сразу, временами мне кажется, что кто-то пытается пробраться через кустарник по моему следу. Но усталость берёт своё: в голове перемешиваются образы причудливо изрезанных ветром скал Аризоны и Юты, мелькают раскрашенные лица куперовских героев, чудится усмешка горбоносого индейца и туман, медленно встающий над Сурой – рекой моей родины. Моё путешествие продолжается.

[Вадим Горбунов]

Не зря я насторожился при встрече, не зря, они ищут одинокого велосипедиста!

     Убить или отдубасить проклятого белого?   Зачем? Велик и вещи присвоить или дело принципа?

[ГРИНГО]

Убить или отдубасить проклятого белого?   Зачем? Велик и вещи присвоить или дело принципа?

                         Трудно сказать. В той резервации я был потом ещё раз. Сначала искал знакомого парня, с которым познакомился во время первой поездки: он тогда работал в магазине рабочим. Мне говорят - "нет его здесь, живёт в Оглала - отца посадили, а мать болеет, он за ней ухаживает" (Оглала это посёлок от центра миль 60, тупиковая, практически дорога), "но сестра здесь живёт". А я Илаю (тому парню) небольшой подарок вёз. Объяснили мне как проехать к дому сестры. А это - в глубине посёлка, в стороне от центральной дороги. Я туда сунулся: индейцы на меня смотрят, как на незваного-незваного гостя. Дом сестры Илая отыскал, постучал. А индейцы наблюдают так равнодушно-презрительно, и собак не отзывают. А те набрасываются.  Я к индейцам подхожу, фото Илая показываю - друг, мол, они только усмехаются - ищи, мол, ветра в поле. Я ещё раз к дому сестры подошёл, а через занавеску ружейный ствол мелькнул - стучать-то нельзя, хозяин вправе пальнуть по закону.

Так и уехал со своим подарком.
                   Трудно объяснить их поведение и намерения. По крайней мере понять, почему они поступают вопреки здравому смыслу  я могу, а объяснить природу этих поступков у меня не получится. Думаю, они сыты по горло "дружбой" и понятиями белых. Они нарочно делают всё наоборот, потому что не понимают то враньё, которое сыпется с ТВ, это такой молчаливый протест.

                    Ещё пьют много, и не работают (в привычном понятии, поэтому их легко сажают - за то же бродяжничество). Здесь тоже всё просто - мужчина - воин и охотник, третьего не дано. Поэтому они легко уходят либо в армию, либо на войну (тот же Рембо по книге - индеец). Ветеранов среди них много. Единственное, что они делают - лошадей разводят, бизонов. По крайней мере мне так показалось

[Вадим Горбунов]

    Понятно.  Нужен индейский Махатма Ганди.
   Кстати, и русский бы не повредил.

[ГРИНГО]

Был такой (да он пока жив) Леонард Пелтиер, один из лидеров ДАИ (Движение Американских Индейцев). Годах в 80-х ему дали два пожизненных срока за убийство 2-х ФБРовцев. Произошло это в резервации Пайн-Ридж. Именно в этой резервации в 70-х в местечке Вундед-Ни  произошло организованное ДАИ восстание (выступление) индейцев Сиу против федералов. Вооружённое. Во главе были бывшие ветераны Вьетнама Рассел Минз, Денис Бенкс, Вернон Белькур и Пелтиер.  С Расселом я не встречался, не удалось, а вот с Бенксом и Белькуром встречался, причём Бенкс мне трижды высылал приглашение в США. Моя детская мечта была связана с Пайн-Ридж, хотелось побывать  там непременно. Я понимал, что индейцы этой резервации до сих пор к белым относятся , если не как к врагам, то по крайней мере равнодушно, но побывать хотелось.

Так вот Пелтиер. Он сидит до сих пор, а его семья (в том числе несколько братьев) живут в резервации. Во время второй поездки  через резервацию я побывал в Вундед-Ни и ночевал у младшего брата Пелтиера. Он мне рассказывал индейскую версию того убийства.
Насчёт Ганди - не знаю. У них своих не мало, один  Чёрный Лось чего стоит